“Выбор феминистской оптики в искусстве – это политическая позиция, которая переосмысляет и ставит под вопрос существующую систему гендерных иерархий”.

 

 

 

По следам выступления на КвирФесте в Санкт-Петербург

 

сентябрь 2012 

 


©chinese-traditions-and-culture.com

 

 

 Нам часто приходится слышать, что феминистское искусство в поле современного российского искусства не слишком востребовано, малоинтересно, слишком узкая повестка, «слишком женская». Его сопровождает шлейф недоверия и шаблонных негативных ярлыков. Другими словами, если вы сегодня идете в сообщество современных художников и говорите, что вы занимаетесь феминистским искусством или что вы феминистка, то на вас посмотрят косо или скажут что это смешно и странно. Пока что такое осуждение направлено и на мужчин, хотя я уверена, что в самое ближайшее время появятся российские художники-феминисты, которые станут перетягивать на себя внимание и расцениваться как более престижные фигуры, чем женщины в том же дискурсе.

И мне интересно определить и обозначить, с чем связаны такие реакции. Дело в том, что феминистское искусство – это искусство активистское, это искусство женщин с определенной политической позицией, которое позиционируется в публичном поле как смешное и странное из-за своей предполагаемой ангажированности.

Причина такой оценки, на мой взгляд, в том, что у нас в постсоветском пространстве иметь свое четкое мнение и четкую политическую позицию считается не очень приличным. Именно по этой причине феминисток и называют ангажированными и недостаточно объективными по отношению к современной действительности. Считается, что художнику стыдно и неприлично говорить о себе, о своих проблемах. В России так и говорят – «не выпячивай себя», «я – последняя буква алфавита», и особенно это усиливается, когда художник принадлежит к миноритарной группе. Например, недавно видела, как художник-гомосексуал запостил в социальную сеть что-то политическое, и ему мгновенно отвечает известный критик: «Может, еще теперь и на притеснение геев пожалуешься?» Такое насмешливое хамство считается нормальным, в порядке вещей.

Что же находится на другой стороне, что ставится нам в пример? На другой стороне мы имеем то, что называется искусством «актуальным», искусство, которое на словах следует современным проблемам, ставит социально значимые и современные вопросы, но при этом очень активно выключает себя из поля политического самопозиционирования. То есть, «актуальное искусство», это искусство современное, претендующее на позицию, но на деле лишенное позиции. Максимум, что оно может предложить – это  очередную интерпретацию  существующих медийных клише или ретроспективное заигрывание с левой фразой, со старым авангардом, который, говорят, хорошо продается за границей, но для нас реальную проблематику как бы давно утратил.

Российское «актуальное искусство», чтобы быть успешным, никогда не должно говорить от себя, не должно анализировать себя и свое место в обществе иначе, чем в шутку. Что же касается феминистского искусства, то в нем художники, безусловно, говорят именно и только от себя. Феминизм представляет собой систему взглядов, построенную на критике социальных иерархий, и, в первую очередь, иерархий гендерных. Он ставит под вопрос ежедневные, личные события, которые с нами происходят, и не позволяет нам оставаться нейтральными по отношению к бытовым ежедневным деталям.

Феминистское искусство помещает и художника, и зрителя в такое пространство,  в котором мы воспринимаем все, что с нами происходит, как значимое политическое событие. Известная фраза Кэрол Хэниш «Личное — это политическое», подводящая итог феминистской диалектике, действительно явно работает в искусстве, когда мы начинаем говорить о том, что касается лично нас – и уже, таким образом, не можем «отстраниться» от собственной жизни и занять позицию власти.

Надо сказать, что в отождествлении себя с угнетенными группами для истории искусства ничего странного нет. Это довольно традиционная и обычная позиция любого сколько-нибудь мыслящего художника. И обращаю ваше внимание, что мы так привыкли за существование истории искусства к тому, что художники выбрасываются из социального поля, а потом через сто лет после смерти включаются в него, как будто так и надо, что мы реально считаем это чуть не справедливой нормой. Возьмите, например, случай Ван Гога. Нищета и отверженность Ван Гога в массовой культуре подается чуть ли не как привилегия. Но это не привилегия. Это бессмысленное насилие со стороны общества и травля, которые в итоге довели его до помешательства и самоубийства. Ван Гог никогда не увидел тех денег, за которые сейчас продаются его работы.

Что же касается феминистского искусства, то оно, пожалуй, действительно занимается трансгрессией – нарушением границ искусства и реальности. Феминистское искусство пытается войти в существующий контекст прямо сейчас, а не через сто лет, и говорит о своей ране и о проблеме прямо сейчас. Ненависть, обвинение в чрезмерных претензиях, насмешки связаны с тем, что оно пытается сломать эту бесконечную ситуацию исключения художницы из социального поля.

 

©chinese-traditions-and-culture.com

          О начале новой волны феминистского искусства в России

 

В 2010 году прошла выставка Zen d’Арт, которую сделала феминистка Наталья Каменецкая. К тому моменту она очень давно, лет 20-25, планировала создать так называемый «музей женского искусства» на постсоветском  и советском пространстве. Это любопытный проект, который показывает, что, несмотря на формальное равенство женщин и мужчин в советском дискурсе, все-таки существовало особое пространство женского искусства.

Оно было не политизированным, но представляло собой такое своеобразное гетто, исключение из общего художественного потока. В профессиональном сообществе тогда негласно считалось, что хотя большим художником может стать только мужчина, женщина тоже может создавать специальное женское искусство, которое будет, например, скорее прикладным  или скорее декоративным. Другими словами, женское искусство никогда не должно было быть ни политически насыщенным, ни социально насыщенным.

Большинство художниц, которых Каменецкая собрала в огромных залах, не позиционировали себя как феминистки. Их методами были, в основном, ирония и инверсия, но никогда не прямой политический протест. Многие из них видели отличие женского социального пространства от мужского, но не старались искать причины этого отличия. Из выступлений на круглых столах даже было видно, что для их поколения советский опыт редко выглядит как череда разных этапов гендерной политики – скорее, как единая мутная и вязкая масса государственного давления на женщину. При этом пластические методы этого «женского искусства» действительно отличались от основного течения и, безусловно, заслуживают подробного обсуждения и изучения.

Через несколько месяцев после этой выставки художница и активистка Елена Максимова открыла в Сахаровском центре выставку под названием «Не только 8 марта». Там были собраны листовки, плакаты и документальная фотография, но основным произведением стала феминистская инсталляция, которую сделала Лена, созданная на грани агитации и искусства. В этой инсталляции речь шла об изнасилованных женщинах, которые рассказывали о том, что с ними произошло. Это были манекены, скрытые, как трупы, черными пакетами в человеческий рост, и на черном фоне белыми буквами был текст – прямая речь этих женщин. И таким образом, в художественное пространство включилась политическая проблема от первого лица.

На выставке был еще проект Умной Маши – анонимной художницы, которая как раз тогда начала работать и сделала серию критических плакатов, основанных на контрасте публичных высказываний и реальной жизни очень известных российских женщин. Среди ее героинь были Волочкова, Собчак, Улицкая, Арбенина; Маша цитировала их слова, а наверху поместила текст о том, что, дескать, если бы мы могли, мы бы не высказывались так отвратительно про нас самих. Это была работа с медийным пространством, но работа не на воспроизводство контекста, а на его направленную критику.

 

Я рассказала вам про два направления феминистской выставочной деятельности, которые, несмотря на свою формальную близость, оказались мало сочетаемыми. На момент 2010 года ясно сложилась такая проблема, что феминистское искусство существует не в галереях, а на улицах или в альтернативном формате, потому что галереи его видеть у себя не хотят. Причина этого изложена выше, но помимо общего политического скепсиса, значение имеет и бытовой сексизм художественной среды, и необходимость обслуживать богатого заказчика, и невозможность бороться с системой изнутри – особенно для молодых женщин.

 

 

©chinese-traditions-and-culture.com

 

 

Поэтому реальные перспективы феминистского искусства сегодня – это, в первую очередь, гражданский активизм. Искусство распространяется через социальные сети, через граффити, стикеры, самодельные видео – и, конечно, через зины, рисованный самиздат. Мы ставим себе задачу завоевать именно обычную женскую аудиторию, сделать искусство понятным и вместе с тем социально острым. В качестве яркого и удачного примера можно привести серию хоругвей, которые сшили для киевского шествия в марте этого года присутствующая здесь Ира Гниль и Умная Маша. На стене сейчас вы видите две прекрасные хоругви Лены Максимовой, посвященные теме розового и черного треугольника – они тоже были крайне заметной частью московских пикетов.

 

Традиция торжественных оформлений шествий сейчас позиционируется как часть правой риторики, но ведь еще суфражистки в 1910-х годах широко пользовались этим инструментом. У них, как мы помним, была прекрасная яркая агитация и сложные театрализованные шествия. И сейчас мы думаем, что это вполне можно использовать снова, именно потому, что каждая женщина имеет определенный навык рукоделия.

 

Помимо всего прочего, рукодельный момент в агитации имеет особое политическое значение. Мы живем в информационном обществе. Можно не ходить на пикет, но увидеть картинку в новостях: а когда мы видим специальным образом оформленный текст, он сразу выделяется, привлекает внимание. Искусство мгновенно выделяет смысл события, делает живым политическое шествие, и в этой связи меня поражает контраст, насколько явно в России галерея воспринимается как мертвая зона.

 

Это действительно так. И музеи, и галереи – полностью пустые, мертвые зоны, лишенные какой-либо связи с нашим актуальным существованием. Это дикая ирония, что искусство,  которое сейчас является конъюнктурным, оно же и называет себя актуальным, но ведь оно абсолютно не актуально.

 

Я занимаюсь профессионально 1930-50 годами, реальным искусством советского периода, все еще до сих пор незаметным за помпезными полотнами официальной живописи. И каждый раз, приходя в музейные запасники, я вижу, что именно оно лежит там мертвым грузом. Именно то искусство, которое нам могло бы что-то сказать сейчас, которое могло бы изменить политическую ситуацию, раскрыть нам глаза на собственную историю. Но и здесь роль музея исключительно репрессивна. Ни открытости, ни интерактивности ждать от него не приходится. Музей – государственная машина. Галерея – торговая зона. Естественно, им не нужно выступать носителями информации.

 

 

                                              О Вике Ломаско

 

 

Вика училась в школе Родченко, вернее, она пыталась там учиться, но в результате просто ушла. И первое что ей там сказали, а сказал это известный куратор, занимающийся современным искусством: «Вика, для чего вы рисуете с натуры? Это совершенно не модно, рисуйте с фотографии. Рисунок с фотографии на белом фоне, — вот тогда вы будете иметь успех. А вся эта документальная зарисовка с натуры, это все не годится, это вчерашний день, это, знаете, что-то советское».

 

 Вы приходите на поле современного искусства и можете установить там свои правила, если у вас внутренние силы для этого. Но если у вас таких сил нет – скорее всего, кураторские требования вас просто раздавят. Ни художника, ни его внутренние задачи в этом пространстве никто не уважает. Даже в тех случаях, когда художник давно умер. Была такая нашумевшая выставка живописи 1930-х под руководством Екатерины Деготь – «от Троцкого до Сталина». Там висело несколько картин отличного художника Бориса Голополосова, который с 1934 по конец семидесятых вообще не выставлялся, и был крайне непримиримым, и погруженным в искусство человеком. И рядом с ним такая кураторская ремарка – дескать, это самый откровенно политизированный художник советского времени, потому что он ездил в индустриальные командировки и вот, видите, один раз даже изобразил Ленина среди рабочих.

 

Но вы же понимаете, что в командировки ездили все в 30-е годы, это была отчетность при Союзе Художников, и при Сталине тоже жили все. Своеобразие Голополосова как раз не в сюжетах, а в трактовке этих сюжетов. Дело в его многослойной, искрящейся модернистской живописи, за которую он и был отстранен от дел. В его реальном интересе к повседневной жизни рабочих – и в полном равнодушии к официальному искусству.

 

Написать такой бред про политизированные командировки, как и назвать «советским» рисунок с натуры, могут только те люди, которые не видят разницы между конъюнктурной и внутренней позицией, внутренней критикой реальности от первого лица. Это, в самом деле, отвратительно, что решения в художественном поле принимают люди, у которых нет представлений о том, что художник может иметь собственные взгляды.

 

 

©chinese-traditions-and-culture.com

                         

 

 

Отношение к украинской группе Femen

 

 

Можно спорить имеют ли они отношение к феминизму или нет, есть у них политическая программа или нет. В случае Femen, для меня важно, что они ставят в центр проблему проституции, но так или иначе, мне, как феминистке, важнее исследовать не столько саму их деятельность, сколько вызванную ими социальную реакцию.

 

Мне важнее всего, что их окружает огромное море ненависти, отвращения, презрения. Вот это и есть дискриминационное поле, о котором мы говорим. Реально, Femen вызывают ненависть, просто тем фактом, что  они женщины. Они говорят: «Мы – женщины, блондинки, голые, вышли: вот это наш протест». Но тут же пресса и общество объясняют нам: видите ли, это такой, типа, непрестижный протест, и он вызывает ярость просто потому, что такие люди не должны вообще выходить. Такие  люди не должны иметь право голоса. Если ты блондинка – ну, сиди дома.

 

Именно поэтому отношение к Femen, выглядит исключительно четкой иллюстрацией негласного правила наших стран, что жертва – она виновата сама. Если женщина одета вызывающе, то ее можно насиловать, значит, к ней можно относиться снисходительно, ее речь можно дискредитировать. И именно эти реакции нас и должны интересовать, потому что, может быть, это и есть функция этих групп: привлечь внимание именно к этой проблеме.

 

 Может быть, московский феминистский активизм (я говорю о политическом активизме) и не придерживается методов Femen. Но наше исключение происходит очень похожим образом. Вот мы с Верой Акуловой, московской активисткой, были в журнале Афиша, там нас спросили, почему, дескать, феминисток нет на митингах? Естественно, это неверно: мы были на проспекте Сахарова и на других больших акциях. Феминистских акций много и в Москве, и в Петербурге. Но наши флаги в прессе почему-то нигде не показали. И журналистка Афиши  с огромной радостью и смехом сказала, ну так никто же знает ваших флагов. Сделайте более понятные флаги, это и есть ваша задача. И все что вы там обсуждаете, дискриминация и угнетение, этого не надо, а вот флаги красивые давайте.

 

А на наших флагах были надписи: «Любому насилию можно сказать нет!», «Феминистки за гражданские свободы!» Как можно не понять, что это феминистский флаг, я не знаю.

 

Это другая сторона социального исключения, в котором гражданский текст, если его в руках держит молодая женщина, не прочитывается как что-то значимое. Это очень характерный российский феномен.

 

 

©chinese-traditions-and-culture.com

                             

 

 

Феминизм и гендерные исследования

 

 

Связь  постсоветских гендерных исследований с феминизмом – это очень проблематичная ситуация. У нас есть гендерные исследовательницы, которые  говорят о себе, что они не феминистки категорически, потому что они занимаются наукой.

 

Есть в Петербурге исследовательницы Темкина и Здравомыслова, они написали учебник по гендерному порядку, который может и должен быть настольной книгой любой феминистки и любого, кто занимается и интересуется гендерной теорией. Потому что это и есть то наследие, которое мы с вами получаем, двойная нагрузка, разница в семье,  иерархические семьи. Но к активизму, они относятся сдержанно, от них часто можно услышать, что на фоне настоящей науки активизм – это «так».

 

Эти два поля, активизм и наука, с точки зрения академии не пересекаются – снова из-за непрестижности дискурса. Здесь опять встает вопрос «я — высказывания», потому что люди, рассказывающие о себе, о своей собственной стигме, сразу же подвергаются насмешкам и шельмованию в российском публичном поле. И все же я думаю, что это изменится в ближайшие три года.

Сейчас это уже меняется. В своей повседневной деятельности и активистской работе мы тоже занимаемся популяризацией гендерной теории,  только эта гендерная теория не отчуждена от нашей собственной жизни, а связана с ней. Феминизм – это проблема нашей собственной жизни, нашего собственного  общества.

 

Я работаю в научно-исследовательском институте, как искусствовед: я ученый, и, наверное, это моя основная идентичность. Вместе с тем, конечно, я активистка, феминистка, но я считаю, что и раньше, до периода прямого политического активизма, моей основной оптикой в научной деятельности была феминистская оптика.

 

Как ученого, меня интересуют маргинальные явления в искусстве, сильно обесцененные или плохо распознаваемые поля, словом, все то, что стигматизируется и замалчивается в официальной риторике. Естественно, что для меня очень важно исследование того, как именно в разные периоды нашей истории происходит социальное и политическое давление на отдельных  художников и на искусство в целом.

 

И я в своем институте тоже имею с этим проблемы довольно серьезные, потому что у нас категорически не принято говорить о власти и вообще, об отношениях искусства с властью. Например, недавно моя коллега-искусствовед сказала мне, что очень зря я написала в одной из работ про художницу Веру Ермолаеву, что она была расстреляна.

 

Вера Ермолаева – выдающийся живописец и график, теоретик искусства, вместе и наравне с Малевичем она работала еще с  витебских времен. Она важнейшая фигура для ГИНХУКа, Государственного Института художественной культуры в Петрограде: когда Малевич сошел со сцены, а институт был закрыт, она собирала молодых теоретиков у себя дома. Это фигура номер один в 1930-х годах. У нее была тяжелая инвалидность, она всю жизнь, с детства, проходила в корсете. Тоже из разряда женских имен, которые  абсолютно неизвестны, они вытеснены из-за идиотской гендерной сегрегации. У Веры Ермолаевой должен быть зал в Русском Музее, ей должен быть поставлен памятник хоть в Витебске, хоть на Белом море, где она работала, а ее никто не знает – даже Суетин или Чашник кажутся более известными. В тексте я только упомянула, что у нее было два срока, последний из которых закончился расстрелом. Но мне сделали замечание, что это информация слишком политизирована, хотя статья предназначалась для тома по истории русского искусства.

 

Убийство женщины с инвалидностью, которая оказалась слишком опасной для власти — это слишком политизировано для того, чтобы было опубликовано для студентов и специалистов. Вот такая ситуация. Это все имеет прямое отношение к феминизму.

 

 

 


Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Просмотров: 763

Комментарии