Наталья Чермалых, феминистка, искусствовед, куратор, автор журнала Проstory о знаменитом лозунге «Личное – это политическое»,

о феминистском искусстве и об отличиях Российского и Украинского современного искусства.

 

Петр Павленский 20/09/2012 
 

 

 

©0652.ua

 

 

Лозунг Кэрол Ханиш «Личное – это политическое» для тебя остается исключительно в поле гендерной проблематики, или его можно применять в более широком контексте?

 

 

 Мне кажется, и первое, и второе. Лозунг «Personal is Political» – ключ к пониманию центральных политических и социальных процессов ХХ века, но для меня особенно важно также и осознание того, что он был впервые сформулирован именно в феминистическом поле.

Феминизм как политическое движение первым открыл эту дверь, проложил эту дорогу – то есть сделал видимым тот широкий комплекс проблем, которые ранее существовали где-то на периферии политического дискурса: я говорю о правах меньшинств, групп, у которых нет (или долгое время не было) своего голоса, нет демократического представительства, отсутствует язык, которым можно их описать.

 

Кроме того, эту парадигму можно применить и к иным сферам: искусству, литературе, образованию, взаимоотношениям между людьми. В искусстве Personal is Political может означать так же, что любое художественное высказывание может иметь политическую интерпретацию.

 

Аполитичного искусства, равно как и аполитического существования человека, попросту не существует.

 

 

Можешь ли ты сказать, что подавляющее большинство политически ангажированных художников придерживается мнения, что личное – это личное, а политическое – это политическое?

 

 

Я пытаюсь избегать обобщений такого рода, я уверенна, что сцена ангажированного искусства чрезвычайно разнородна. Мне кажется, пытаясь анализировать современное искусство, важно понимать, что художник как таковой, а особенно молодой художник (и в еще большей мере молодая художница, или, например, молодой художник-не-москвич), ощущает на себе сильное социальное давление.

В наших обществах, где достаточно резко сменились социальные ориентиры, в том числе и понимания профессиональной деятельности, некоторые виды профессионализации оказались как бы «между», попали в некую социальную «складку».

Оставив на время вопрос о политической ангажированности (в предыдущем ответе, я говорила о том, что аполитичного искусства, либо такого, которое не может быть проинтерпретировано с некоторых политических позиций, попросту не существует), ваш вопрос можно переформулировать так:

Что такое сегодня художник вообще? Профессия ли это? Если да, то как ее получают? Каким образом ее носители и носительницы встраиваются в общество? Как они, попросту говоря, зарабатывают деньги? Как выживают, как воспитывают детей?

На сегодняшний день на все эти вопросы четких ответов не существует и общество очень мало озабочено их поиском. В таких условиях вполне возможно предположить, что именно он (поиск ответов на эти вопросы) должен быть в центре политической деятельности людей, осознающих себя как художников и художниц.

 

Однако так происходит далеко не всегда. Дело в том, что в условиях острого социального давления (которое, повторюсь, испытывает каждый деятель нашей художественной сцены; я уверенна, что молодых художников или художниц, не испытывающих, например, материальных проблем, практически не существует) у художника есть только одна альтернатива: откровенно говорить о собственной дискриминации, не боясь показаться слабым, либо присоединятся к власти, ретранслировать «модные», «престижные» тезисы, пытаться соответствовать ожиданиям.

 

(Другими словами: «У меня все хорошо, проблем нет; проблемы есть у других») Таким модным, престижным дискурсом вчера было бесконечное цитирование советских клише, завтра же вполне может оказаться защита прав исключенных групп (например, достаточно показательным является визуальный язык конкурса World Press Photo). Однако, на мой взгляд, все это имеет мало общего с настоящей политической деятельностью.

 

Тем не менее, в устройстве нашего общества есть и свои позитивные стороны – оно намного более пластично, чем, например, европейское; изменения в общественном мнении происходят на глазах, и мы вполне имеем возможность (а это большая привилегия) наблюдать в реальном времени, как прорастают семена, которые мы совсем недавно сеяли или только мечтали когда-либо посеять.

 

Это касается в целом не только общественных процессов, но и современного искусства.

 

 

Чем, по-твоему, хорошее феминистское искусство отличается от плохого? И уместно ли здесь говорить об эстетике или каких-либо вообще формальных качествах?

 

 

В своей профессиональной деятельности я стараюсь избегать дихотомий вообще, и в частности деления на «хороший-плохой».

 

Есть искусство, которое меня интересует и привлекает, как феминистку, критика и куратора, есть искусство, которое оставляет меня равнодушной, либо возмущает меня, так как ретранслирует патриархальную идеологию. Обо всем этом я стараюсь говорить и писать, с этой точки зрения я могу поощрять и поддерживать, либо, наоборот – по возможности, критиковать.

 

Мне кажется, приблизительно так и должен конструироваться эффективный диалог между художником и критиком (куратором), осознающим собственный социальный и политический контекст.

 

Относительно эстетической ценности феминистического искусства – мне кажется (и так кажется не мне одной), форму нельзя анализировать и интерпретировать в отрыве от содержания.

 

Художник выбирает форму в соответствии с содержанием, которое желает передать, а не наоборот. Феминистское искусство традиционно оперирует миноритарными техниками (подручные материалы, работа с телом, перформанс, новые медиа и проч.), что вполне объяснимо, учитывая, с одной стороны, желание художниц передать эмоцию гнева и протеста, а с другой – социальное давление и неравноценный доступ к ресурсам (феминистки редко получают крупные гранты на реализацию своих работ).

 

Поэтому феминистское искусство обычно не выглядит эстетически совершенным в классическом понимании этого слова.

 

Но, наверное, не стоит забывать, что крайним перфекционизмом относительно формы отличалось тоталитарное искусство, в особенности искусство Третьего Рейха, а феминистское искусство ставит себе прямо противоположные задачи.

 

 

Как часто на территории Украины ты сталкиваешься с проявлениями цензуры? И если да, то, какие институции становятся, в этом случае, большим препятствием: государственные или независимые?

 

 

На сегодняшний день в Украине цензура действует одновременно на нескольких уровнях: это цензура государственная (продолжает полулегально существовать комиссия по защите морали), то есть какое-либо произведение искусства, литературы, кино могут гипотетически цензурировать за несоответствие неким размытым государственным стандартам; цензура институциональная (директора или руководители арт-центров, издательств, кинотеатров имеют достаточное поле для проявления волюнтаризма);

а также цензура ближайшего к художнику круга (коллективное порицание некоторых видов деятельности в своем кругу – это тоже цензура) и наконец, самоцензура (многие художники избегают чересчур острых тем, опасаясь жесткой реакции своего ближайшего круга, либо институций, к которым принадлежат).

 

Трудно сказать, какой из властных аппаратов осуществляет наибольшее давление; на мой взгляд, наиболее опасное и жесткое давление – это пересечение нескольких факторов, когда оказывается, что государство и семья, или ближайшее окружение художника, «играют в одни ворота», загоняя художника в глухой угол, из которого можно выбраться, только пойдя на уступки.

 

 

Как куратор и искусствовед ты знаешь арт-сцену изнутри, в чем ты видишь основное отличие Российского и Украинского современного искусства?

 

 

Этот вопрос слишком широкий и дискуссионный, чтобы ответить в пределах одного интервью.

 

Однако мне кажется, можно очертить определенные границы для возможного сравнительного анализа.

 

Наверное, для этого стоило бы, во-первых, определить, в каких странах живут сегодня художники и художницы, родители которых, либо они сами, родились когда-то под одной крышей – в СССР.

Все мы – я говорю сейчас о моем поколении – родились в стране, которой больше нет на карте, и все мы стараемся как-то справиться с этим, порой через забвение, иногда через чрезмерное фантазирование, либо ностальгию.

 

Россия на сегодняшний день – страна с жестко авторитарной властью, совершенно отрицающая свое колониальное прошлое (и настоящее!), однако все, что происходит на ее территории, пронизано иерархиями, заданными авторитаризмом, из которой главная, наверное, – оппозиция Центра и Периферии.

 

Кроме того, Россия – единственная из постсоветских стран, которая на протяжении последних десятилетий осознанно вела (и выигрывала!) войны за целостность собственных границ, то есть, по сути – колониальные войны, по структуре напоминающие конфликты в Африке во времена апартеида, только с иным исходом.

 

Все эти факторы, помноженные на социальное расслоение общества, формируют определенный пейзаж (достаточно сумрачная картина получается), резко отличающийся от украинского контекста.

 

Социальное неравенство особенно остро бросается в глаза в Москве, одного часа пребывания в столице достаточно, чтобы вполне оценить колоссальный разрыв между защищенными и незащищенными слоями населения в городе, где вся обслуживающая работа выполняется мигрантами, и чтобы понять, что такая конструкция общества сегодня – УЖЕ свершившийся факт, пути назад нет.

Получаса разговора с представителями московской центральной интеллигенции (я сейчас не говорю о феминистках, некоторых осознанных активистах, исследователях) достаточно, чтобы понять, что эти проблемы еще недостаточно анализируются с политической и философской точек зрения.

Общего либерального консенсуса относительно социальных вопросов пока не существует (единственный возможный на сегодняшний день консенсус – антипутинский), однако он формируется именно сейчас.

 

И это очень интересное время, время когда мы (вы!) можем действовать сообща и пытаться что-то изменить, в том числе в поле искусства.

 

Художники – наиболее чувствительные представители общества, они очень остро чувствуют происходящие изменения, чувствуют свою ответственность, одновременно осознавая с одной как риск, так и утопичность борьбы против авторитарного режима в условиях квази-демократии (вместо одного представителя олигархии могут выбрать только другого представителя олигархии и, к сожаленью, никак иначе).

 

На мой взгляд, векторы движения искусства определяются не только личными устремлениями художников, но и общим историческим контекстом, взаимодействием с этим контекстом.

В этом смысле, российское искусство закономерно более жесткое, чем украинское, так как действует в более жестких иерархичных условиях, художник редко видит альтернативу системе ценностей, сформулированных группой людей, обладающих доступом к конкретным ресурсам (город Москва, определенный возраст, определенное социальное происхождение, определенные либеральные взгляды, определенные стратегии в искусстве).

 

Кроме того, гендерные и национальные коды в российском обществе более консервативны, чем в украинском. С другой стороны, украинское искусство производит более хаотичное впечатление, оно в целом «беднее», чем российское (меньше имен, мене эффектные, зрелищные работы), что так же закономерно – доступ украинского художника к ресурсу, к капиталу намного более ограничен, чем в России.

 

 

…На самом деле, это лишь штрихи, каждая деталь здесь еще требует конкретизации, в том числе социологической, и этот анализ больше основывается на фрагментарных личных впечатлениях, чем на длительных наблюдениях, но анализ и сопоставление наших действительностей в последнее время занимает меня все больше, и я бы с удовольствием услышала реакцию российских коллег на эти наблюдения.

 

 

Желаю долгих лет жизни вашему журналу!

 

 

 

 


Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Просмотров: 725

Комментарии