Сирены ТВ — арт-группа основана в 2004 году философом, феминистской и теоретиком искусства Эвой Маевской и художницей- феминисткой Алекой Полис. Документируют на пленку важные элементы общественной жизни Польши.

 

 

Эва Маевска / 2013

 

 

 

 

© Алека Полис

 

 

 

 

Новая надежда? Феминизм, перестройка, деконструкция и столкновение призраков во имя будущего. Мечта о новом тысячелетии.

 

 

 

 

 Написание этого эссе связано с несколькими событиями, которые случились «давным–давно, в далекой галактике», хотя на первый взгляд могут показаться более близкими.

 

 

Первым из них является написание «Манифеста Коммунистической партии» Марксом и Энгельсом около 1848 года. Текст «Манифеста» стоял на полках большинства семей, живших в Польше между 1945 и 1990 годами, однако большая часть населения моей родной страны не будет и не сможет похвастаться, что знает или хотя бы читала буклет текста, который изменил (их) мир. Текст же содержит одну призрачную фигуру (коммунизм), которую Жак Деррида впоследствии связал с проблемой «работы над будущим». Если обратить внимание на другой текст этого автора «Архивная лихорадка», то мы заметим, что его работа с историей построена на Ницшеанской концепции «тройного подхода», включающей в себя монументальный, архивный, критический подходы, среди которых не преобладает ни один, а все они в равной мере образуют работу над будущим.

 

Второе событие – это письмо наблюдающего за Парижской коммуной Артюра Рембо к своему брату, в котором поэт заявил: «Наше будущее будет материалистическим». Этот и несколько других его поэтических экспериментов открыли новые пути для реконфигурации времени и пространства, в том числе для галлюцинаций и употребления наркотиков, с целью развития искусства. С другой стороны, его личные отношения с поэтом Полем Верленом положили начало долгой традиции современной жизни и взаимодействий квир-сообществ.

 

Третье событие – и здесь мы, наконец, добрались до феминизма – это короткая встреча двух самых вдохновляющих феминисток на левом фланге: Эммы Гольдман, рожденной в России в еврейской семье, позднее эмигрировавшей в США, откуда она была депортирована за активное участие в радикальной политике, и Александры Коллонтай – первой женщины-министра в истории, комиссара СССР по делам семьи и социальным вопросам, активистки за сексуальное освобождение и права женщин. Они встретились в кабинете Коллонтай, за столом, на котором стоял букет роз («Это были первые розы, что я видела с момента моей депортации», – вспоминает Эмма Гольдман в книге «Живя моей жизнью»). Их встреча состоялась в Москве в 1920 году, через несколько месяцев после убийства еще одной великой женщины-коммуниста – Розы Люксембург, польской еврейки, писавшей на немецком, одной из первых марксисток, серьезно проанализировавших империализм и колониальную капиталистическую политику.

 

 

Эти три женщины, точнее, две женщины и призрак третьей, позволяют создавать мосты между многочисленными вариациями нашего будущего, строящегося на остатках беспокойного прошлого. Вдохновение, которое мы все еще черпаем из этих политиков, писательниц, радикалок и женщин, не может быть сведено лишь к коротким формулам политической декларации. Их жизнь, отвага и творческий подход подготовили целые поколения женщин для пересмотра границ гендерных ролей, зародили стремление к освобождению от культурных разделений, воплощенных в реальной жизни людей их времени, обусловили больше перемен, чем мы знаем, ведь некоторые из них все еще невидимы из-за цензурированной исторической памяти нашего прямого прошлого.

 

Встреча Гольдман и Коллонтай, сопровождающаяся мнимым, призрачным присутствием другого радикального политика, Люксембург, стала для меня первой концептуальной матрицей для возможных художественных исследований в России. Но также и матрицей столкновения, в котором политическое – коммунизм, анархизм, феминизм, радикализм, нонконформизм, депортации, тюрьмы, национализм, исторические обиды, конфликты в партийной линии и личный выбор – все это обречено взорваться, как это могло случиться в путешествии двух феминисток, художницы и теоретика, в соседнюю страну, где все по-другому в связи с быстро происходящими изменениями – революцией 1917 года, войнами, пересмотром коммунистической политики, перестройкой, называемой некоторыми сановниками «деконструкцией» еще в начале 1990-х (согласно Жаку Деррида), умеренной позицией страны в настоящее время, внутренними конфликтами классовых, гендерных, сексуальных и этнических принадлежностей, из которых мы в состоянии понять лишь небольшую часть, живя в стране, четко ориентированой на Запад.

 

Если говорить о ведущих фигурах по художественной линии, то можно выделить Катаржину Кобро и ее жизнь и сотрудничество с Владиславом Стржеминским, помощником Казимира Малевича в Витебской Академии художеств, соорганизатором группы «Блок» и их журнала.

 

Я уже упоминала мосты. Мы, действительно, нуждались в таковых, в том числе в США и Великобританию, чтобы в полной мере осознать феномен Катаржины Кобро. В течение многих десятилетий ее знали только как жену Стржеминского, сводя ее к супружеской тени великого художника. То, что ее идеи, работа и жизнь, могут наконец рассматриваться отдельно, как «ее собственная жизнь», а не тень ее мужа, отчасти является заслугой феминистской художественной критики. Кобро — соорганизатор группы UNOWIS, редактор журнала польского Профессионального союза художников «Форма», подписантка Manifeste Dimensionniste, одна из создательниц унизма и скульптор, отвергавшая субъективизм — искала объективные законы пространства, которые позволили бы искусству и пространству свободно сосуществовать и взаимодействовать.

 

Такой акцент на cосуществовании, строительстве и поиске общей перспективы с помощью эксперимента можно также увидеть в одном из самых вдохновляющих манифестов ХХ века — «Манифесте киборгов» (полное название: «Манифест киборгов: наука, технология и социалистический феминизм конца ХХ века»), написанном Донной Харауэй в начале 1980-х годов в Калифорнии. Этот текст является одним из ключевых мостов между гуманитарной и естественной наукой, рабочими и феминистскими движениями, человеческим и нечеловеческим, выдуманным и реальным. В последнем его параграфе есть такие слова: «Воззрение киборга сможет предложить выход из тупика дуализмов, которыми мы объясняли наши тела и инструменты для самих себя. Это мечта не об одном общем языке, но о мощном атеистическом многоголосии. Это представление о феминистской глоссолалии, которая поселит страх в цепи защиты новых правых. Это означает как создание, так и уничтожение машин, идентичностей, категорий, отношений, космических историй. Хотя оба процесса связаны в спиральном танце, я предпочла бы быть киборгом, а не богиней».

 

«Манифест киборгов» наследует линию мыслителей и писателей, в том числе чикано-феминисток, первооткрывателей ящика Пандоры «metisaje», гибридных идентичностей, найденных не столько в тщательно подготовленных лабораторных версиях постструктуралистской западной мысли, сколько в женщинах, живущих в пограничных условиях – чикано из южных штатов США, сформированных на границах стран, культур, сексуальностей и традиций. В этих многослойных пересечениях, на фоне которых простые бинарные сопоставления становятся размытыми тенями, конфликты и противоречия скрещиваются и дублируют друг друга, в результате формируя гибридную, мультиязыковую сущность. Глория Анзалдуа рассуждает в книге Borderlands, что она чувствует постоянный упрек в том, что она недостаточно англо-саксонка, недостаточно мексиканка, недостаточно коренная американка… затем она пишет: «Кто в замешательстве? Я? Амбивалентность? Нет. Это ваши ярлыки рвут меня на части».

 

The Mestiza ставит под вопрос возможность национальных идентичностей. Она не вторит их критике, она противоречит им в том, как она живет, как пишет, как строит общину. Как угнетенная и исключеная, ей «нечего терять, кроме своих цепей», как и пролетариям в Манифесте Коммунистической партии, но – в точности, как и они – «приобретет же она весь мир».

 

Видимо, иметь свой собственный мир – не очень типичная для женщины ситуация. Большинство из нас растут, чтобы заботиться о других и жить для других. Наша работа зависит от того, как мы распределяем наше время, которое обычно становится временем других, как это было показано Йоко Оно в ее перформансе «Отрезанный кусок» в 1960-х: каждый мог подойти и отрезать кусок от ее одежды в память о том времени и душевных силах, которые были вложены в него (нее) какой-то женщиной.

 

Первой писательницей, которая открыто заявляет, что существует разница между тем, как мужчины и женщины смотрят на женщин, является Вирджиния Вульф. Ее эссе “Своя Комната” инициировало долгую традицию женщин, которые наблюдают за другими женщинами, пишут женщин, пишут о женщинах и преодолевают маскулинный взгляд на историю искусства и на репрезентации гендера вообще. Когда Хлоя смотрит на Оливию, она чувствует, как нов взгляд на другую женщину, когда он не опосредован взглядом мужчины, и обнаруживает то, что ее собственное восприятие женщин было скорее сконструированным, чем естественным.

 

В Манифесте Коммунистической партии Маркс писал: «Современное буржуазное общество, с его буржуазными отношениями производства и обмена, буржуазными отношениями собственности, создавшее как бы по волшебству столь могущественные средства производства и обмена, походит на волшебника, который не в состоянии более справиться с подземными силами, вызванными его заклинаниями». Мы должны, противореча этим заклинаниям, вызвать настоящее, прошлое и будущее как в художественном производстве, так и в жизни, которая большей частью взаимосплетена с искусством.

 

В 1849 г. Маркс был изгнан и вынужден был переехать в Лондон вместе с женой и детьми. В 1919 году Эмма Гольдман была депортирована из США за политический активизм. В бесчисленном множестве моментов своей жизни Роза Люксембург находилась под арестом и в конце концов была убита. Потребовались сотни арестов британских суфражисток, чтобы женщины получили, наконец, право голоса. Потребовались тысячи актов цензуры в отношении феминистских художниц и художников по всему миру, чтобы изменения в гендерных отношениях распространились и на сферу культуры. В этой репрессивной биополитике, которая не функционирует хорошо и гладко, хотя и работает — как любезно напоминает нам в своих текстах Мишель Фуко — чтобы защитить население, должны создаваться альянсы. И искусство может быть пространством для таких альянсов, с тех пор как в 1960-х годах оно совершило свой «патриципаторный» поворот, и стало возможным намного более широкое международное сотрудничество с целью соединения искусства и политики, распространения новых течений и преобразования культурного производства.

 

Эти альянсы могут выполнять функцию поддержки: я поддерживаю тебя и ухожу, ты поддерживаешь меня и уходишь – и все останется без изменений. Но они могут создаваться и на основе солидарности, где взаимодействие происходит независимо от того, кто страдает и кто приносит помощь. Как писали черные феминистки, в том числе bell hooks, солидарность должна работать горизонтально. Она требует взаимодействия и чувства единства, она объединяет индивидов в процессе работы над общими преобразованиями.

 

Построение коллективов никогда не было сильной стороной художников,
сросшихся с романтическим образом индивида, который самостоятельно противодействует ограничениям своего времени, небрежно предлагая миру новые произведения. Тем не менее, как показывает история искусства, были и некоторые исключения, связанные с коллективами, групповой работой и партнерством, в результате которых происходили новаторские перемены в искусстве, жизни и политики. Мы можем убедиться в этом на примерах Guerilla Girls, the Sine Cabeza, Pussy Riot и узнать, как искусство создается в сотрудничестве.

 

Таким же могло бы стать и течение, которое мы пытались разработать совместно с Алекой Полис, зачастую кооптируя новые и новые лица, что претворялось в коллективные исследования, работу и искусство. В неолиберальных обществах, озабоченных институтом авторства, производительности и немедленного эффекта, это приводит к некоторым переменам, так как нас много и мы стараемся избегать копирайта, используя «copyleft», творческие сообщества и другие формы для организации нашей работы. Обычно документируя социальные движения, в которых мы участвуем, мы разрабатываем стратегии наблюдательного участия, коллективного производства искусства и обмена перформативными знаниями и навыками. Объединяя видео, новые медиа, Интернет, письмо и людей (зачастую с разных планет), мы производим гибриды, для которых не существует окончательного результата, поскольку у каждого из нас своя собственная жизнь.

 

Приглашение писать в журнал, который я даже не могу самостоятельно читать, требует кооперации, она также будет необходима, если мы будем работать в России. Это естественные элементы рабочего процесса, но моя благодарность в данный момент относится непосредственно к людям, которые открывают эти возможности и готовы приветствовать такой разнородный массив жизни и работы. Я с нетерпением жду возможных будущих коллективов для изучения новых языков, стратегий и теорий. Феминистки мира должны также объединяться, ведь, полагаясь исключительно на прошлое, можно окаменеть. К тому же они должны приобрести весь мир.

 

Хочу поблагодарить: Катю Шадковску за идею и приглашение писать в журнал «Политическая пропаганда», Алеку Полис за наше сотрудничество – и эта благодарность всегда жива! Агнешку Ковальчик и Лизетт Татьяну Оливарес за вдохновение от гибридов и киборгов.

 

  перевела с английского Анна Попович

 

 

 

              


Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Просмотров: 649

Комментарии