«Если тебя любят все известные кураторы, значит ты конформист, а нужно создавать систему независимую, альтернативную».

 

Денис Серенко /2013

 

 

 

В последнее время все художественные СМИ пишут о возвращении Тер-Оганьяна в Россию. Расскажи, как дело обстоит в действительности.

 

Я пока не возвращаюсь, но можно утверждать, что мое дело закрыто. Такая возможность появилась впервые, и я, конечно же, хочу поехать, но это связано с определенными сложностями: у меня нет денег, мне негде жить в Москве, и пр. Я здесь достаточно хорошо обжился, снял огромную, ужасно дешевую квартиру в центре Праги, у меня тут все налажено.

 

Само собой, было бы довольно странно рваться в условия в бытовом отношении достаточно жесткие, неустроенные, где меня ничего подобного не ждет. Кроме того, еще нужно оформлять документы. В перспективе мне бы хотелось вернуться, но это зависит от обстоятельств и, конечно, денег. Останавливают меня в основном проблемы бытового характера.

 

 

Что ты понял, находясь в эмиграции?

 

 

За эти годы я окончательно понял, что я художник русский и что локальная среда для художника моего типа очень важна. Когда я жил в Москве, то считал себя интернациональным художником (в каком-то смысле я им и остаюсь), потому что современное искусство — штука интернациональная. Она абсолютно одинаковая во всех странах, сама логика – авангардистская, модернистская — в общем-то, едина, и все мы занимаемся одними и теми же вещами.

 

Но прожив довольно долго в Чехии, немного в Берлине и поездив по Европе, я понимаю, что эта интернациональность общая только в модели. На самом деле, художник может быть эффективен только в своей локальной среде, потому что наполненность деталями в каждом городе очень специфическая. К примеру, чехи со своими чешскими документами имеют возможность жить в Европе где угодно, но они не едут в Лондон, Париж, Берлин, Дюссельдорф, Кёльн.… Это потому, что дома работать гораздо интереснее — решать задачи, исходя из общих позиций современного искусства, решать их на локальном материале.

 

Я не особо вникаю в детали чешского контекста. В этом смысле я однозначно понял, что существует какая-то дистанция, и, находясь здесь, я пробуксовываю. Мне гораздо интересней работать в России, в сущности, я хочу работать в России, в Москве.

 

 

Как тебя приняли на Западе?

 

 

Чешская сцена приняла меня очень хорошо. Чехи немного интересуются русским искусством. До приезда у меня здесь не было выставок, была только пара публикаций в журнале «Umelec». Можно сказать, что я вписался в чешскую сцену, в то время как вел я себя совсем не как люди, которые переезжают в страну. Я много общался с эмигрантами здесь и позже в Берлине.

 

Существует принципиальная разница между людьми, которые сознательно переезжают, и такими, как я — попадающими сюда по обстоятельствам. Большинство людей настроено на интеграцию, на изучение языка.

Когда обычный человек переезжает в новую страну, его первые годы на новом месте невероятно продуктивны (это такой психологический момент, который я заметил). Люди, приехавшие в страну, наполнены энергией, желанием, перспективами, надеждами, они роют землю, все вокруг им очень нравится. Они активно общаются, учат язык, производят невероятное количество усилий, выставок и пр. И потом, лет через пять, у человека происходит «облом». Человек видит, что прилагает усилия, но все не так, как хотелось бы.

 

У меня же происходила обратная ситуация: когда я приехал, я был шокирован и чудовищно расстроен, травмирован, фрустрирован.

 

Я попал в лагерь, у меня совсем не было денег, и я был совершенно к этому не готов. Язык вначале я не учил, у меня все происходило по обратной схеме.

Первые три года я находился в ожидании статуса беженца, в принципе, в любой момент (дело мое рассматривало Министерство Внутренних Дел) мне могла прийти бумага, что я получаю отказ и должен ехать в Россию. И я был в ужасном состоянии.

 

А спустя пять лет я, наоборот, примирился с этим, привык, и ощущения мои стали позитивными. Я, опять же учитывая мой возраст, не стремился к интеграции, не суетился в попытках что-либо предпринимать, у меня была жуткая апатия.

Сравнивая свое положение с тем, которое я утратил, я и не мечтал его наладить в другой стране с чужим языком. Я не бегал по галереям, не прикладывал никаких усилий совершенно. Постепенно я познакомился со всеми и влился в ситуацию. Если бы я был лет на 20 моложе, энергичнее, приехал бы сам в эту Чехию, то, наверно, интегрировался бы лучше, гораздо лучше. Я вел себя спокойно, достаточно дистанцированно, и в итоге, надо сказать, я вписался: участвовал в каких-то крупных выставках, в том числе за границей, притом что я, можно сказать, ничего не делал. Я был уже взрослым дядькой, взрослым художником, которого чехи (страна небольшая, и здесь не так много иностранцев, как во Франции, Германии, где толпы иностранных художников, — в Чехии их мало) хорошо встретили.

 

Я даже получил премию 2000 евро — в поддержку иностранных художников, работающих в Праге. В Чехии гораздо проще устроиться, чем в Германии и Западной Европе вообще. Страна настроена на интеграцию, хотя, с другой стороны, чешская ментальность очень провинциальная, националистическая и закрытая, но это скорее пассивное сопротивление: здесь нет агрессии – скорее, деревенский страх перед чужими.

И «прижиться» здесь довольно сложно: с одной стороны, меня очень хорошо приняла здешняя среда, с другой же — я совсем не зарабатываю в Чехии денег, живу исключительно на средства, которые получаю из Москвы. Встать на ноги финансово здесь трудно, очень плохо обстоят дела с рынком — и это очень хорошо для искусства, оно не такое безобразное и коммерческое как в Москве.

 

 

Что изменилось за это время в твоем искусстве?

 

 

Я стал значительно меньше работать, разленился. Утратил пульс, реакцию — на самом же деле, стал разгильдяем и лентяем. Я, в общем-то, приехал сюда сложившимся человеком, все-таки главные позиции в искусстве уже состоялись, сама логика, принципы в каком-то смысле выстроились, фундаментально ничего не изменилось, переломов не произошло. Но здесь нужно разделять. Все же сильное влияние оказал предшествующий политический конфликт.

 

Столкновение с властью, с которой я, собственно, никогда раньше вот так в серьез не сталкивался (кроме того, что меня задерживали в нетрезвом состоянии, но тогда я отчетливо понимал, что меня утром отпустят), — это столкновение на меня очень сильно повлияло.

Осмысление происходило постепенно, хотя в некотором смысле я сразу многое понял. И попав еще и сюда и долго просидев здесь, конечно, я очень сильно политизировался, как и мои взгляды. Далее, если говорить об изменениях, пожалуй, наблюдая европейское искусство ближе, я несколько иначе начал относиться ко всему русскому.

 

Когда я жил в Москве, нам казалось, что у нас тут «совок», все плохо, а вот на Западе — там крутизна. И с этой точки зрения теперь я стал гораздо более уверен в себе и вообще начал по-другому смотреть на русское искусство. У нас не так все плохо, и нет в русских ничего такого провинциального, но у нас, конечно, всего мало.

 

Здесь в Чехии хороших художников больше, чем в Москве, как не странно. Есть две большие школы в Праге, и вообще много художественных школ. Но в принципе русское искусство ничем не уступает Западу абсолютно — разумеется, в своих лучших проявлениях.

 

 

Почему так мало хороших художников?

 

 

Русское искусство, конечно, на уровне, но у нас чудовищно мало художников и катастрофически низкий уровень условий, в которых искусство может развиваться. Прежде всего, нет школ. Все эти годичные, двухгодичные курсы – это ерунда, нет большой инфраструктуры.

 

В Европе огромная инфраструктура, которая поддерживает, прежде всего, некоммерческое искусство. А в России появились галереи и больше ничего, и это пагубно для искусства.

 

На Западе человек учится в академии пять лет, потом аспирантура – всего семь лет. В Германии большое количество всяческих некоммерческих организаций, осуществляющих в разных формах поддержку именно некоммерческого искусства. В Москве же — только рынок, только галереи, только продажи. Если все галереи закроются, то искусство вообще перестанет быть. В Чехии практически нет галерей, а искусство есть, есть музеи, есть масса каких-то независимых пространств, стипендий.

Здесь тяжело с деньгами, но зато (и главное) есть школы.

 

 

Как обстояло дело со школами в вашей юности?

 

 

Если говорить про нашу компанию, то все учились — кроме меня, которого выгнали после двух с половиной лет. У всех есть дипломы о художественном образовании, и, несмотря на то, что у нас не было современной школы, существовала сама атмосфера профессионального училища. Ведь даже академическая школа многое дает художнику в понимании того, что такое искусство вообще. Советское образование давало главное – понимание того, что такое искусство, как делать искусство.

 

Сейчас у молодых людей вообще нет об этом никаких представлений — «сгородил» что-то и вперед: продали, купили. Он, ничего не понимая, ничего из себя не представляя, вдруг становится художником со всеми вытекающими.

 

Но главное нам давало не столько образование, сколько советская обстановка — она давала досуг: каждый мог иметь несложную работу и заниматься, чем хочет. Мы сделали выбор в сторону альтернативной независимости, андеграундного существования вполне сознательно. Быть подпольным художником было круто, престижно.

 

Мы прекрасно себя чувствовали, не было карьеризма, мы делали искусство для себя. Но, само собой, очень хотелось участвовать в выставках. Мы были в центре внимания, за нами никто не гонялся, мы просто не имели возможности демонстрировать свои вещи на выставках. КГБ было в курсе, что мы делаем, но нам никто не препятствовал. Мы были вне формата.

 

Большинство художников 90-х — это бывшие советские люди, которые не старались делать карьеру в отличие от художников более молодых, которые ориентировались уже на галереи и успех.

 

 

Расскажи про российское искусство в эти годы.

 

 

Нулевые — это катастрофический развал того, что было раньше. Пришли большие деньги и начали деформировать молодых людей. Выросло огромное количество непотопляемых безмозглых кураторов. Развелось бюрократов, которые, будучи абсолютно никем, заведуют всеми этими институциями и ничего не понимают в современном искусстве, не имеют совершенно никакого контакта с художниками, а если и имеют, то только с позиций начальства. Настоящим куратором был Малевич, который предлагал художникам модель. Он придумал супрематизм и он — вождь этого движения. Андре Бретон, Тристан Тцара, Пьер Рестани — вот люди, которые могут что-то дать художникам. Бурлюк был куратором, настоящим куратором — очень важная фигура в русском футуризме, хотя художник средний. Это человек мыслящий, у которого есть объединяющие идеи, который смотрит шире, чем один художник. Таких людей мало. Осмоловский был куратором. Он не самый сильный художник из московского акционизма, но он развивал акционизм: организовывал выставки, собирал вокруг себя молодёжь, продвигал, пропагандировал. Я тоже был куратором – на Трехпрудном…

 

 

Как обстояло дело на рубеже поколений?

 

 

Произошел большой разрыв между поколениями. Единственная группа, которая была с нами связана – это группа «Радек». В целом показатели очень хороши, хотя группа «Радек» сложилась просто из одноклассников по лицею при РГГУ. То, что половина из них стали художниками — очень хорошо, я даже не рассчитывал, что из обыкновенной молодежной тусовки что-то получится. Причем они не учились в художественном вузе. Сначала они занимались со мной, а потом с Осмоловским. Это единственные люди, имевшие непосредственную связь со старшим поколением. Большинство остальных художников учились у Бакштейна, и это было совсем другое: они взаимодействовали с представителями художественной системы — галеристами, кураторами, но не с художниками. Бакштейн к тому времени никакого отношения к концептуалистам не имел, он создал школу, где разные художники читали какие-то курсы. За год быстренько объясняют, как человеку сориентироваться, и дальше помогают делать карьеру. На «Радеков», между прочим, тоже пагубно повлияло то, что они быстро взошли на сцену. Тогда была нехватка молодых художников. Мы же довольно долго сидели в провинции, на нас не обращали внимания, мы не в один миг выскочили. Мы приехали в Москву вполне уже зрелыми художниками — провинциальными, но сложившимися. А молодых «Радеков» в какой-то момент взяли в оборот, хотя  они были довольно радикально и альтернативно настроены, по крайней мере. А остальных просто воспитывали карьеристы, их учили, как делать карьеру. По сути, школа Бакштейна – это как делать карьеру. Там не учили искусству, не анализировали работы, в одном из выступлений Бакштейн даже сказал: мы вообще не учим искусству, мы учим говорить об искусстве, интерпретировать свою работу. То есть создавать псевдоинтеллектуальную ложь. И сейчас все это поколение — уже взрослые люди, вполне сложившиеся, искренне верящие в то, что все так и есть. И, на мой взгляд, большинство из них — пустое место.

 

 

Расскажите о вашей связи с концептуалистами.

 

 

Мы к концептуалистам не имели никакого отношения. Это целая школа, которая складывалась в Москве постепенно. Мы приехали, когда она уже сложилась. Концептуализм оказал на нас некоторое влияние, но концептуалисты не приняли нас к себе. Мы, скорее, от них отталкивались, кое-что от них усваивали, но перед нами была уже абсолютно устоявшаяся система. И мы как молодые люди пытались что-то противопоставить ей, не хотели быть такими же, как они, хотели быть другими – круче. Мы контачили, дружили, но это было прочное комьюнити людей старшего поколения, и даже Паша Пепперштейн, который моложе меня, казался мне «пенсионером», некоторые были гораздо младше меня, но ощущение было, что они из прошлого.

 

 

Что явилось продолжением московского акционизма?

 

 

 

Если говорить о прямом продолжении московского акционизма, то это Антон Николаев. Он с детства в художественной среде и панк с ранних лет. По возрасту он не вписывался в эту тусовку, делал что-то свое с другими панками, вокруг него всегда были какие-то радикалы. Насколько я знаю, Антон дал непосредственный толчок группе «Война» (а Pussy Riot — это тоже часть «Войны»). Вот эта преемственность и была у «Войны». Но здесь история складывалась по-другому. «Война» сразу стали свой товар продавать, только не в художественную систему, а как политические протестанты — через медиа-систему. Я, на самом деле, очень уважал «Войну», они казались мне очень приятными и важными. Они совсем не заискивали перед художественными тузами, не бегали за кураторами, не кланялись известным людям. Но потом стало видно, что они рассчитывают на политический успех, и они начали продаваться, как это сделали Pussy Riot. Как политические активисты — не как художники. Художественный характер группы «Война» не выстроился до конца. Я их очень приветствовал как молодых, дерзких, независимых ребят, но эта эстетика развертывается постепенно. «Хуй в плену у ФСБ» — очень эффектная, потрясающая, остроумная работа, но она разовая. Если выхватить фрагмент, то это просто дерзкая выходка против власти. То, что группа «Война» прекратила деятельность, говорит о том, что они не художники. После двух-трех лет работы получить премию, получить такой невероятный успех и вдруг просто исчезнуть — о чем это говорит? Если бы они продолжали, то можно было бы назвать это художественной акцией, но раз не продолжают, то это не художественная акция, а накипь какая-то.

 

 

В чем, на твой взгляд, проявляются основные отличия российского искусства от западного?

 

 

 

Я наблюдал чешскую сцену. Тут ситуация — то, что называется постмодернизмом: множество разных линий, как и у нас. В России искусство принципиально не отличается от европейского. В принципе, то, что мы имеем сегодня по формам – примерно это же происходит и во всем мире, только в России этим занимаются карьеристы и дельцы, а на Западе — более независимые люди. В России очень плохи дела с пластическим искусством – живописью, визуальным искусством вообще. Сейчас, конечно, говорить о живописи можно довольно условно: после 60-х годов граница между живописью, скульптурой, инсталляцией, объектом размылась. Но в России продолжается традиция постсюрреалистическая, постконцептуалистическая, литературная, скорее. В Европейской культуре кроме концептуального искусства есть еще масса искусства пластического — т.е. искусства, примеры которого надо конкретно смотреть, потому что их нельзя пересказать словами, в них не содержится некий анекдот. Анекдот (в условном смысле), подковырка, сдвиг — это свойственно концептуальному искусству. Концептуальное искусство – это искусство, которое происходит в голове, а как выглядит объект — не столь важно. Пластическое же искусство – это вещь конкретная, ее надо видеть. Россия — страна немножко литературная, все, что связано с пластикой, к сожалению, здесь не развито. Это недостаток в каком-то смысле, но в целом — специфика. Еще одно отличие в том, что на Западе больше всего того, что связано с искусством. Чехия — очень бедная страна, но там выпускают книжки, и отношение к этим вещам в некотором смысле гораздо серьезнее. В Израиле, например, вообще пластическое искусство отсутствует напрочь. Там есть интересные видео-художники, кое-какие концептуалисты, но живописцы и скульпторы – это просто караул как убого. Абсолютно отсутствует традиция. Русские эмигранты занимаются салоном, выучились в наших академиях, неплохо продаются, портреты пишут на заказ. Критическое, политическое искусство прибегает в основном к видео, фото.

 

 

А как же советская школа? Что с ней случилось?

 

 

 

Советская классическая школа загублена, причем давно. У нас есть еще классики (Никонов живой), но после Дейнеки академизм практически выродился в какой-то опять-таки салон. Андрей Васнецов продолжал монументальную традицию, но сейчас монументальное искусство в упадке. Это огромная проблема, это разрыв между традиционными школами и современным искусством. Есть очень талантливые люди, которые совершенно не понимают, что такое современное искусство, они совершенно оторваны. А в сфере современного искусства отсутствует пластическое образование, там только поумничать вокруг картин умеют.

 

 

 

Возможно ли решение этих проблем?

 

 

Все эти проблемы существуют на фоне жестокого, чудовищного, бесчеловечного капитализма. Когда денег на всех не хватает, побеждают всегда карьеристы, самые хитрые. Талантливые люди, летающие в небесах, оказываются на обочине, и чем жестче общество, тем хуже для искусства. Наша страна, в сущности, стала беднее Советского Союза, общий уровень жизни упал колоссально, и художникам стало гораздо труднее жить, в этом основная проблема. Если бы Россия не откатывалась все дальше в сторону «третьего мира», то, я думаю, проблемы между старомодным консервативным образованием и современным искусством и концептуализмом были бы решены. И мне трудно обвинять молодых людей в конформизме, потому что речь идет вообще о выживании. Жить сейчас можно, только сотрудничая с «Триумфом». Живопись становится занятием для богатых людей, краски и другие принадлежности дорого стоят. В советское время мы имели социальный минимум, могли легко послать всех подальше, отказаться от излишеств – дач, машин… Но одно дело пойти работать сторожем, а другое — продавцом в Макдональдс. В Макдональдсе я не смог бы работать — это не на завод пойти. Все-таки завод – достойная работа. Я успел поработать на заводе в Болгарии, это нормально, там рабочие вообще неплохо получали. Но работать в Макдональдсе — этой унизительной сфере обслуживания!.. Так, помнится, на Пушкинской при входе стояла девочка и говорила всем «Здравствуйте», а на выходе — еще одна, которая говорила «До свидания»… Или в ларьке торговать презервативами и пивом… Я себя не могу представить на этом месте, это совсем мрачно.

 

 

Политический аспект искусства?

 

 

 

Авангард и современное искусство – проект политический. По сути, это освобождение художника, нежелание художника быть ремесленником (вспомнить хотя бы протест импрессионистов, кубистов). Это желание перестать быть исполнителем, бунт против той роли, которую общество и буржуазия навязывает художнику. Все эти авангардистские причуды — создание чего-нибудь этакого — они в существе своем политичны. Это искусство, которое не вписывается в буржуазную систему. Когда она пытается это искусство использовать, то возникают новые формы, которые не позволяют художнику функционировать в ее рамках. Наглядный пример – рок-музыка, музыка протеста. В какой-то момент любые прогрессивные культурные явления подминаются конъюнктурой, и тогда люди придумывают новые ходы, пытаясь уйти от этого. Поэтому само современное искусство политично в своей основе, здесь нельзя оперировать понятием «стиль». Речь идет о постоянных изменениях, уходе. Любой авангардист — это художник политический, который не имитирует формы, но создает новые. Он выходит из системы функционирования искусства как товара. В узком смысле это противопоставление себя художественной системе. Если тебя любят все известные кураторы, значит ты конформист, а нужно создавать систему независимую, альтернативную. Я постепенно это понял. Все наши подпольные кружки, группы, Трехпрудный, сообщества, тусовки – это и есть политика, создание альтернативной независимой системы. Опираться друг на друга, поддерживать друг друга, художественная солидарность.

 

 

Твои политические действия как художника.

 

 

Меня нельзя назвать политическим активистом, у меня есть работы с прямыми высказываниями, но очень мало. Есть, например, сатирическая серия «Радикальный абстракционизм», посвященная статьям уголовного преследования искусства. Но этих работ меньшинство, и я не вижу в этом главной цели. Мне нечего сказать пролетариату. Я не знаю таких секретов, которых не знали бы простые люди.

Поэтому я очень скептически отношусь к такому «политическому искусству», когда молодые художники обращаются к рабочим, говоря при этом банальности, т.е. не транслируя своими работами никакого смысла. Существуют примеры публицистики, журналистики, документалистики, которые гораздо глубже и серьезнее. Я не думаю, что какое-либо художественное произведение поможет мировому пролетариату объединиться и совершить революцию. В этом смысле я человек не образованный, надо быть очень грамотным марксистом, чтобы понимать, как действовать, что сказать. Поэтому для меня главное — создавать независимую, абсолютно независимую среду и воевать с художественной системой на ее территории.

Я считаю, это наша территория. В Третьяковке висит Малевич – это наш Малевич, и это нашей должна быть Третьяковка. Борьба с художественным начальством, с министерством культуры, с нашими кураторами, с Катей Деготь. Не с православными какими-нибудь дебилами, которые искусство наше не видят и не знают. Если человек в искусство не вникает, то оно на него и не действует. На кого действует рок-музыка? На тех, кто ее слушает, а кто не слушает, не любит — для них ее нет. Поэтому искусство не может работать на людей, которые ходят в церковь. По сути, все современное искусство, особенно послевоенное, весь концептуализм – это нематериальное искусство, это искусство социалистическое или коммунистическое. Это не ремесло, его нельзя продавать, оно ничего не стоит, в нем нет материальных ценностей. Микеланджело создавал рукотворные шедевры, которые, бесспорно, стоят денег, — это уникальные вещи, дорогие, так не может сделать никто. Все, что делают концептуалисты, Монастырский — это искусство без денег, продавать там нечего, и как раз такое искусство должно расцвести при коммунизме. Это искусство не делается с целью заработка. Искусство Монастырского остается независимым, оно признает классиков, но не признает тех, кто им вторит.

 

 

 Активисты и акционисты: что между ними общего, и что их разделяет?

 

 

 

К акционизму я не имею прямого отношения, это люди с которыми я дружил. В конце 90-х я с ними сблизился и весьма недолго принимал участие в их акциях. Между акционизмом и художественным активизмом связь прямая.

Конечно, его можно рассматривать в качестве искусства, потому что, на самом деле, границы нет. Взгляд на политическую акцию как на художественную позволяет нам ее подробно разобрать, т.е., применяя всяческие категории, исследовать, как это сделано, кем, кто адресат и т.д.

 

Анализ искусства очень разработан. Поэтому, по большому счету, рассматривать в качестве искусства можно все, но не каждого стоит называть художником. Сейчас наблюдается мощная политизация, протестная волна, и, естественно, во многих протестных акциях используются художественные формы. Но используются тем же образом, которым в прикладном искусстве (дизайне) применяются находки серьезного искусства. Поэтому активизм — вещь прикладная. Она ставит очень узкую цель: как можно сильнее привлечь внимание общественности к какой-то конкретной проблеме.

 

 

Твое отношение к митингам и маршам в России.

 

 

Отношусь очень негативно, потому что считаю, что это совершенно не левое движение. Это либеральная волна, правая, которая использует очень современный язык, очень современные ходы – это видно из их политических заявлений. Они говорят о том, что надо сменить Путина, и ничего больше, выступая тем самым не против капитализма, а против конкретной персоны.

К анархистам я вообще скептически отношусь, у нас ведь нет подобного исторического опыта. Они выступают против авторитарных левых, построивших советское государство, которое имело, конечно, большие недостатки, но и массу не менее важных достоинств.

 

А анархизм существует более 150 лет — и никаких результатов. Почему мы должны верить анархистам, которые не сделали ничего? Они противостоят тоталитарным левым, а социал-демократов никто не преследует. За весь 20-й век социал-демократы ничего хорошего не сделали в Европе, дали дорогу фашизму, после развала СССР допустили виток неоимпериализма. И при этом во Франции, например, у власти сейчас социалисты — те же самые социал-демократы.

Эти «социалисты» ведут чистой воды империалистическую политику. Их путь – оперевшись на прогнивший аппарат, говорить о честности. А если нет опоры на пролетариат, то о какой демократии может идти речь? Я не верю в благородство этой оппозиции, в действительности, там нет благородных людей.

 

 

Расскажи подробнее, как ты видишь пролетариат и их действия.

 

 

 

Пролетариат – это люди которые продают свой труд, свое рабочее время и взамен не получают ничего. Партия, которая не поддерживает пролетариат – это муть.

То, что сейчас говорит эта оппозиция, я слышал в перестройку слово в слово — все лозунги до одного.

 

Все это уже говорилось в 88-м, 89-м, 90-м, 91-м годах. Где результаты? Ничего не вышло. И закономерно не выйдет при капитализме. Всегда будет существовать коррупция и другие гадости. Тогда мы в это еще кое-как поверили — и обманулись, и вот сейчас они повторяют то же самое. Речь идет о смене власти, но нет советов. А только советы могут воплощать и создавать. Не будет рабочих советов – ничего не будет. Это не наша революция, и это не революция вообще. Это гнусная возня среди прихлебателей буржуазии. Сейчас кризис, и он им мешает жить, до этого ведь они отлично жили.

Молодые люди, более продвинутые, чем наша власть, которые используют современный язык, современные технологии, — привлечены (это очевидно) модностью форм. «Оккупай» – ну это же смешно! В этом смысле русские, конечно, провинциальные бараны. О каком «Оккупай» можно говорить, если это стратегия, которая давно закончилась? «Оккупай» разогнали, и его нет уже несколько лет — ни в Европе, нигде.

 

Просто пришли менты и всех выгнали к чертям. Так нет же, «Оккупай» — это «зашибись», потому что слово такое заграничное.

 

 

 

Оправданы ли действия власти в сторону протеста?

 

 

 

Государство как аппарат насилия действует разумно. Я не поддерживаю власть в ее жестокостях, запретах, абсолютно нет, но, между тем, именно те, кто откровенно опирается на западные СМИ, апеллирует к Западу — это они порождают такую реакцию со стороны власти. Как Pussy Riot — они же совсем не симпатичны. Апеллировать к Английской королеве, Хилари Клинтон, какой-то Мадонне — давайте, мол, помогите нам — это не совсем хорошо. Путин, конечно, не ахти, но эти еще хуже – они провоцируют ужесточения.

Взять, например, шум вокруг пропаганды гомосексуализма – это очень тонкий «развод» от властей. Они издают закон, глупый, пошлый, отвратительный, и, на самом деле, совсем не фундаментальный. За ним ничего не последует. Ну что тут запрещать? Пропаганду? Да ее и нет, этой пропаганды.

Поэтому они вообще никакой погоды не делают. Но либеральная оппозиция, несомненно, набросится на этот закон. А основная масса народа в стране консервативна, она, естественно, против гомосексуализма. И, таким образом, народ еще больше отдаляется от протестующих. Очень тонкий, гнусный ход власти. ЛГБТ сейчас не основная проблема. Все эти либералы ведь поддерживают церковь. 20 лет церковь усиливает свое влияние, а она и есть основа гомофобии. Если бороться за права ЛГБТ, то надо, прежде всего, отодвинуть церковь. Только она имеет «железные» аргументы против гомосексуализма: это грех. В социалистической модели такого нет. Какая разница, кто как этим занимается? Главное — чтоб люди работали, приносили пользу. Наша страна всегда была консервативной, и это — последний удар по оппозиции, народ за ними не пойдет.

 

 

Кто представляет основу революционного движения?

 

 

 

Новые революционеры — антилевые. Они против коммунизма («вот видишь, у них Сталин, плохо»). Они грезят о таких левых, которых не бывает, а то, что есть, — это плохо. По их мнению, какие-нибудь европейские левые, которые борются за охрану животных, за ЛГБТ — это правильные левые. Реально левых там при этом нет, есть либералы, «анархи», субкультурщики и псевдолевые. Ну, и еще предатели типа Удальцова. В данное время происходит мощнейший откат – правое наступление во всей Европе. И это совсем не революционное время, сейчас надо подпольную работу вести, агитацией заниматься, профсоюзы создавать. Только из профсоюза может вырасти реальная партия.

 

 

Утопия: стоит ли верить в нее?

 

 

 

Конечно! Ведь это же очень серьезно, это наука, но это не происходит так быстро. Что такое коммунизм? Это движение к этому коммунизму, а не то, что он в один прекрасный момент наступит. Бесконечное движение вперед. И масса проблем. Решив экономические проблемы, люди столкнутся с другими (к примеру, гендерными). Но некоторые проблемы можно решить уже сейчас — фундаментальные экономические вопросы. При современных технологиях и возможностях производства можно всех обеспечить жильем — чтобы у каждого была своя квартира. Можно создать условия, чтобы люди не голодали. И это можно сделать уже сейчас. А равенства, конечно, не будет, будет только стремление к этому.

 

 2 февраля 2013 года

 

 

 

 

 

 

 


Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Просмотров: 1 278

Комментарии