БОМБАСТИКА

 

 

 

 

 НЕОБЫЧАЙНЫЕ И ЗАБАВНЫЕ

ПОХОЖДЕНИЯ

БОСОНОГОЙ БРОДЯЖКИ БОМБАСТИКИ

В ВЕЛИКОБРИТАНИИ,

ДАНИИ, НИДЕРЛАНДАХ, БЕЛЬГИИ,

ФРАНЦИИ, ГЕРМАНИИ, ЧЕХИИ, ПОРТУГАЛИИ

И ДРУГИХ СТРАНАХ,

достоверно рассказанные и изображённые

АЛЕКСАНДРОМ фон БРЕНЕРОМ и БАРБОСОЙ ФАМОЗОЙ,

а также снабжённые специальным APPENDIXом

с новонайденными стихотворениями достославного

АРТЮРА КРАВАНА

 

 

 

Benedictus Dominus Deus noster qui dedit nobis Signum.

 

 

 

1. ПОЯВЛЕНИЕ БОМБАСТИКИ

 

Амстердам – город старый, усталый. И солнце здесь старое и усталое. 12 июля 2012 года в 6 часов вечера оно буквально валилось с неба от усталости. Жители города возвращались со службы, словно бежали с поля боя. Лица у них были как у преступников в бульварных газетах или как у журналистов из тех же газет. Молодёжь напоминала молодёжь только громким хохотом. Она шла, обхватив друг дружку за  талию, и говорила о компьютерах, ценах на жильё и витамине Б.

Старики, стоя в дверных проёмах, смотрели на молодых людей глазами укушенных своими же хозяевами псов. Старухи в окнах ни на секунду не забывали о своих увядших животах и блиновидных грудях. Люди в барах исступленно болтали об эпидемиях, импотенции и футболе. Чёрная собака в золотом ошейнике с чисто человеческим подозрением обнюхивала колесо щёгольского велосипеда, прикованного к стоянке. Колесо пахло её собственными экскрементами.

Вода в каналах остановилась и как бы спрашивала: «Куда ж мне плыть?».

Одним словом, всё обстояло совершенно так, как у американского поэта:

 

The earth is not earth but a stone,

Not the mother that held men as they fell

 

But stone, but like a stone, no: not

The mother, but an oppressor, but like

 

An oppressor that grudges them their death,

As it grudges the living that they live.

 

To live in war, to live at war,

To chop the sullen psaltery,

 

To improve the sewers in Jerusalem,

To electrify the nimbuses –

 

Place honey on the altars and die,

You lovers that are bitter at heart.

 

А толпа всё двигалась и двигалась, всасываясь в отверстия домов, в магазины. Люди торопились, спотыкались, сторонились друг друга. Но вдруг они насторожились и замерли. Можно было подумать, что с неба на улицу свалился живой Барух Спиноза. Но это был не Спиноза, а великолепная женщина примерно такого же, как Спиноза, уровня.

Она была одета в рваную рубаху, едва доходившую ей до лядвий. Штанов и трусов на ней вовсе не было, как, впрочем, и бюстгальтера. Зад её заставлял позабыть обо всех заботах и горестях в мире. Её мускулистые икры внушали благоговение, а босые пыльные ступни вызывали восторг. Пупок выдавался как коралловый риф среди южных морей. Было трудно поверить, что на этом свете действительно существует такой одухотворённый лоб. Брови — как у йеменского поэта седьмого века нашей эры. Ресницы – сумасшедшие бабочки, вырвавшиеся из сачка пьяного Хафиза. Всё остальное – из сказок «Тысячи и одной ночи», а то и древнее. Не женщина, а красивейшина!

Смугла она была, как Суламифь – любовь царя Соломона.

Тут толпа дала волю пересудам. «Ах, эти бляди, как они смеют ходить в таком виде!» — сказал дантист свой жене, ассистентке другого дантиста. «Точно говорю, эта девка заявилась сюда из Албании», — проворчал старик, в молодости исколесивший в поисках красоток пол-Югославии. «Она тут явно новенькая», — предположил банковский клерк, раз в неделю балующийся марихуаной. «Таким бестиям нужно запретить въезд в Европу!» — умозаключила старуха, оплакивающая свою плешь. А всем девушкам особенно бросились в глаза решительно сжатые кулаки незнакомки – так в Амстердаме дамы не ходят. И ещё её волосы – наглые в своей неприличной седине, словно хвост возбуждённой кобылы. А парни в толпе никак не могли оторваться от разреза её мужицкой рубахи: там колыхались две океанские волны, заключённые в прозрачные мешки лихими ныряльщиками. И из каждого мешка глядела выпуклыми глазами золотая рыбка – сосок.

Вдруг увидели, как незнакомка вошла в кабак. Это было заведение, облюбованное футбольными хулиганами и домохозяйками, пробавляющимися адюльтером на крышках унитазов. Красавица заказала пинту пива. И немедленно от стойки отлепился мужик в безрукавке, с могучими загорелыми бицепсами, приобретёнными вовсе не в доках, а в культуристском притоне.

  — Хочу помассировать твои плечики, деточка, — сказал он, ухмыляясь всеми своими складками.

Тогда незнакомка одним движением скинула с себя мужскую рубаху и повернулась к культуристу спиной. На этой спине, игравшей мускулами так, как взбешённый конь играет загривком, красовался малинового цвета широченный шрам, оставшийся от какого-то страшного холодного оружия.

- Ну, что же ты не массируешь? – прогремел голос, который мог бы принадлежать королеве Брунгильде.

Опешивший мужик, желая спастись от позора, схватил незнакомку за голые плечи. Но тут гораздо более могучий позор обрушился на него вместе с молниеносным ударом, который босая женщина нанесла ему пяткой в пах. Мужлан повалился на пол, а неизвестная, залпом прикончив пол пинты, отшвырнула кружку на стойку и, не удостоив никого из бражников взглядом, танцующей походкой вышла из кабака.

Сброшенная рубаха осталась на полу. Взорам амстердамцем предстала обнажённая грудь древней Лилит, живот охотницы Артемиды, плечи пловчихи Сафо, бёдра египтянки Изиды. Она хохотала и гримасничала, как средневековый шут на соборной площади. Она показала им бритую развёрстую пизду и волосатый пляшущий анус. Она высунула длинный шёлковый язык и быстро сучила им в презрительном жесте пожизненной узницы психушки. Потом она громко и дико заверещала, подражая арабским женщинам или тропическим птицам. Потом плюнула высоко в воздух и попала в голландский флаг на чьём-то балконе. Потом показала толпе дерзкие чёрные пятки приговорённого к костру еретика. И сиганула в ржавую воду канала. И поплыла против течения. И исчезла.

Но это было ещё не всё. По свидетельствам очевидцев, в какой-то момент этого дикого представления, громко рыгая и пукая, нагая бесстыдница залезла рукой себе во влагалище и извлекла оттуда большую зелёную ящерицу. Эта ящерица минуту стояла, как неживая, и просто глазела, но потом шустро забегала по мостовой, сея ужас и панику, и тоже исчезла в какой-то щели.

Стремительные действия неизвестной девицы и ящерицы повергли амстердамцев в смятение. Какой-то младенец в коляске принялся мерзко реветь. Собака гнусаво залаяла. Законопослушные граждане, превращённые усилиями новых технологий в свору журналистов и полицейских, исступлённо запечатлевали воду, в которой пропала преступница, на экранчиках своих мобильных телефончиков.

Клик! Клик! Клик!

В кабаке, где мужлан всё ещё корчился на полу, поднялся дикий спор. Больше всех возмущался долговязый бармен. Он пришёл в ярость оттого, что незнакомка так и не заплатила за пинту. Он призывал бить во все колокола, чтобы предупредить соседние трактиры, рестораны и кафе: в город прокрался враг.

Возмущение нарастало.

Через полчаса по Амстердаму уже гуляли свирепые слухи: наглая тварь прибыла в Нидерланды из города Самарканда или, возможно, Саранска. Явилась она сюда пешком, без всякого паспорта. До этого передвигалась по Европе то на крышах поездов, то в краденых «Мерседесах», а то и просто перебегала границы босиком. Выживала, грабя на рассвете пьяных недотёп, с которыми сношалась то в поле, то в грязной гостинице, а то и во взломанном накануне загородном доме. Сведения о зловредной шлюхе циркулировали на улицах и в частных домах, в офисах и спальнях Амстердама. А бармен из того кабака, где случилась драка, сходил в полицейский участок и рассказал дежурному офицеру об опасности, которая угрожает теперь всем обитателям города.

На следующее утро в бульварных газетах были напечатаны её фотографии. Выглядела она на них сенсационно: голая, как папуаска, но с очами мудрой и хищной царицы Тамар.

А вот какой разговор состоялся через пару дней в кабинете амстердамского капитана полиции.

На башенных часах едва пробило девять утра.

 

ПОЛИЦЕЙСКИЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ ВЕРХУВЕН. Не соизволите ли выписать ордер на арест беспаспортной хулиганки, злостной бродяжки и воровки по прозвищу Бомбастика, уроженки города Самарканда?

ОБЩЕСТВЕННЫЙ ПРОКУРОР ВЕРШУРЕН. А есть у вас данные на эту Бомбастику, предоставленные Интерполом?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ ВЕРХУВЕН. Таковые данные собираются, и их предостаточно для немедленного задержания этой персоны.

ОБЩЕСТВЕННЫЙ ПРОКУРОР ВЕРШУРЕН. В таком случае я выписываю ордер и поручаю вам заняться этим делом незамедлительно и с надлежащим усердием.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ ВЕРХУВЕН. Ну, ладно, ладно, дорогой мой, оставим этот официальный тон. Ты и сам знаешь, что у меня прямо лапы чешутся изловить эту ебливую сучку и посадить её на кол, чтоб ей век не видать наших ветряных мельниц и тюльпановых полей.

ОБЩЕСТВЕННЫЙ ПРОКУРОР ВЕРШУРЕН. Любезнейший Камиль, мы всего лишь исполняем наш служебный долг. Так что, пожалуйста, обойдёмся без лишних эмоций. А сейчас я подписываю бумаги и пошли-ка пить кофе с булочками и ветчиной.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ ВЕРХУВЕН. Ха-ха-ха-ха!

 

Вечером того же дня на компьютер полицейского ведомства в Амстердаме пришла депеша из Интерпола с длинным перечнем преступлений, совершённых означенной Бомбастикой в Греции, Швеции, Турции, Румынии, Финляндии, Латвии, Боливии, Словакии, Болгарии, на острове Мальта, во Франции, Испании и Норвегии. К депеше было присовокуплено сообщение, что Бомбастика может быть вооружена и в принципе способна на такие фокусы и сюрпризы, от которых смутились бы даже секретные эмиссары Ирана и Израиля. Поэтому Интерпол рекомендовал амстердамской полиции как можно скорее схватить Бомбастику и заключить её в тюрьму без суда и следствия, пока она не совершила новых бесчинств на территории Объединённой Европы.

 

 

 

2. ВЫСТУПЛЕНИЕ В «ГОЛУБОМ ЕНОТЕ»

 

В то самое время, когда Интерпол ходатайствовал об её аресте, Бомбастика давала представление в знаменитом амстердамском притоне «Голубой енот». Она попала туда совершенно случайно, когда в голом виде бродила по кварталу красных фонарей, не зная, где бы ей раздобыть пачку печенья или глазунью на ужин. Хозяин «Голубого енота» господин Чинг Чанг увидел её на улице Костверлорен и тут же предложил выступить на сцене своего заведения. Бывают же на свете такие добросердечные господа!

Но не будем болтать понапрасну. Господин Чинг Чанг вовсе не был добросердечен. Господин Чинг Чанг был сингапурский евнух. Его интересовали только деньги, платина, интриги и недвижимость. Он ненавидел красоту. Он был уже сорок лет двойным агентом китайской и канадской разведок. Последние семь лет он был также агентом северо-корейских и японских спецслужб. Именно поэтому он и пригласил Бомбастику в свой мнимый притон: чтобы задурить, рассмотреть под увеличительным стеклом, а затем нейтрализовать и уничтожить.

Снаружи заведение господина Чинг Чанга представляло из себя узкое чёрное трёхэтажное здание 17-го века, прячущееся в укромном дворике, заросшем высокой травой и ван-гоговскими подсолнухами. Интерьер тоже был абсолютно чёрным: бар на первом этаже и круглый зальчик на втором. Что было на третьем, никому не известно.

Зальчик имел небольшую чёрную сцену и семь рядов чёрных плюшевых кресел. Сбоку возле занавешенного чёрным бархатом окна стоял чёрный же стол с закусками и питьём. Посуда вся тоже была чёрная, как и бокалы, как и свечи в подсвечниках. Чёрной была и массивная люстра под чёрным потолком.

Высоко над сценой на специальной полочке помещалось чучело голубого енота. В своей правой передней лапе енот держал чёрный железный крест. Крест был не простой: на нём была распята гадюка.

Девизом господина Чинг Чанга было: «НАПАДАЙ, РАЗОРУЖАЙ И ОБЕЗВРЕЖИВАЙ ДЕТСТВО!».

Публика в «Голубом еноте» собралась в этот вечер отборная. Сидел тут в особом чёрном кресле вплотную к сцене самый дорогой гость – русский миллионер Алексей Александрович Суслов, внучатый племянник того самого Суслова – знаменитого члена политбюро. А этот-то Суслов был дядя не тощий, как его дядя, а толстый и сильный, и на своей подмосковной даче имел хоть и не политбюро, но полированное бюро самого Бисмарка, дубовую кровать императора Павла Первого с рыцарским гербом на спинке, кипарисовый ларец римского императора Коммода и инкрустированный золотом и изумрудами комод папы Александра Борджиа. Был он собиратель, чудак и хохотун. Этот Суслов, кстати, тоже работал на какие-то спецслужбы или сам был ихним начальником.

Рядом с Сусловым сидела его нынешняя наложница — сингапурская супер-модель Лю Блю. Это была дева с сосцами величиной с суповую миску эпохи Цынь. Ноги у неё были дикие, но полированные, а руки как могучие змеи с реки Амазонки: всё захватят, всё обовьют. Она тоже была агентом, а кроме того – изобретательницей семи новых любовных позиций.

Рядом с Лю сидела служанка и телохранительница Ватя с татуированным животом. Татуировка гласила: «PARADOX IS A CHARACTERISTIC OF TRUTH». У Вати ноги были, как у гения дзюдо, а руки – как у гения каратэ. Она работала одновременно на ЦРУ и Моссад, присматривая за Сусловым.

Были здесь также украинский поп-расстрига по прозвищу Убю, голландский архитектор Титус Скам, кардинал Мазини, старуха Миу-Миу, принцесса из рода Габсбургов Мадлен-заячья-губа, торговец предметами роскоши Булатов-Гуссарский, дизайнер Джон, коллекционер золотых нательных крестов Псобский и несколько подпольных воротил из Эстонии, Индии, Чили, Индонезии и Шотландии. Все – члены разнообразных спецслужб, вольные или невольные.

Присутствовал также принц из Саудовской Аравии или, может, Бахрейна, с огромными солнцезащитными очками на носу и крошечной бородкой свинопаса. Его щёки были покрыты бородавками, а пальцы – изумрудами и сапфирами.

Компанию завершала группа полуголых девушек из Кандагара и Крыма. Они были подобраны, как одна, по особой мощности бёдер и тонкости талии. Головки  у них были маленькие и утилитарные, как у летучих мышей, а думы обременены одним – старостью.

Закуска для банкета была доставлена прямиком из архангельских хранилищ Суслова и состояла в основном из чёрной икры, солёных рыжиков, бастурмы, блинов с медвежатиной и красных копчёных рыб. Выпивка была разнообразней: портвейн, кумыс, мадейра, рейнвейн,  виски, текила, шампанское, пиво, эль, водка шведская, русская и французская, кальвадос, граппа, шартрэз, арманьяк, шнапс, гранатовый сок и рислинг.

Тут на сцену поднялся господин Чинг Чанг в фиолетовых джинсах и розовом пиджаке. Он вежливо поклонился публике и проворковал в микрофон: 

- Как сказал кто-то из мёртвых: «Любое живое существо непременно хочет стать двумя, и только государство всегда желает быть одним». Разве это не так? Сегодня, дамы и господа, перед вами выступит изумительная и неотразимая Бомбастика – живое существо без паспорта, но с весёлыми повадками, с привычками цветка, кошки или бабочки, с превосходным телом и радостным нравом. Она идёт по Нидерландам, ощущая прохладу воздуха, вдыхая запах вкусной еды, мечтая испытать на себе воды каналов. Ей нравится ступать по нашим камням босыми ступнями, ей нравится касаться пальцами наших древних стен, ей хочется улыбаться местным людям, зверям и растениям. Ей не терпится потрогать вещи, лежащие в витринах, ей хочется попробовать все сорта голландского и бельгийского пива. Она бежит, она летит, и вот она уже здесь — в Амстердаме. Вы помните высказывание поэта? Если нет, то я вам напомню: «Я скажу тебе, где хорошо: хорошо в Амстердаме…». Бомбастике хорошо в Амстердаме! Ей хорошо в Нидерландах! Ей даже по душе звучание этого слова – «Ни-дер-лан-ды». Однако государство, которое прячется за этим приятным словом, хочет совсем другого. Не того, чего хочет Бомбастика. Не раздолья, не прыжков, не лихих раздеваний! Нет! Государство хочет постоять за себя. Государство не хочет быть цветком или влагалищем, оно хочет быть государством! И оно хочет, чтобы все об этом помнили — все, в том числе и певунья Бомбастика. Поэтому государство хочет снабдить иностранку Бомбастика надлежащими документами, хочет внушить уважение к себе, приличное поведение, абсолютную лояльность и безоговорочную преданность, хочет того и этого, то есть попросту хочет привести Бомбастику в соответствие с теми писанными и неписанными правилами и законами, которые это государство установило и неустанно навязывает всем живым существам в пределах своей территории. Не так ли? Так, так! Но вышеназванная необузданная Бомбастика не желает этого. Она хочет порхать, бредить, спать, молоть чепуху, мыслить и танцевать. Так что же? Возникает противоречие, глубокое противоречие… На самом деле, уважаемые дамы и господа, всё это довольно смехотворно. Как поёт Патти Смит: «To be right, to be 20, to keep hope». Можно, конечно, процитировать ещё и Ларошфуко, Канта, Конрада, Пруста и Гёте, как это делает в своих фильмах Годар, можно процитировать их по-немецки, по-китайски, по-французски и по-арабски, но зачем? И так ведь всё понятно! Я могу показать вам пальцем на Бомбастику: смотрите! Я могу вам показать с тем же успехом на трясогузку, на кедр, на розу, на стрекозу, но я не сделаю и шага в этом направлении… Вы понимаете?.. Конечно, понимаете! Я в этом и не сомневался! Хватит болтать! Давайте-ка лучше поглядим на схватку! Поглядим на бой, который уже завязался между государством и Бомбастикой! Поглядим, на что способна Бомбастика, и на что — государство! Давайте, господа, смотреть и делать ставки! Давайте веселиться! Ведь это поистине захватывающий бой: Бомбастика с её сосками и пупком, с её задним и передним проходами — и государство со всеми своими ответвлениями, со всеми могучими аппаратами и органами! Браво, дамы и господа, браво! Государство – оно везде, оно — мы, оно — всюду! А Бомбастика – она одна, она гола, сейчас вы увидите её задний и передний проход! Вы увидите, на что эти проходы способны! Вы увидите титаническую борьбу! Так поприветствуем же, многоуважаемые дамы и господа, обворожительную воительницу Бомбастику, которая сегодня с нами – здесь, в государстве, в Амстердаме, среди нас, в «Голубом еноте»!

Тут господин Чинг Чанг замолчал и со всего размаха швырнул микрофон в зал. Его поймала на лету татуированная Ватя.

Раздались рукоплескания.

Мужчины топали ногами, дамы свистели.

- Give me a thrill, — закричала Миу-Миу, — give me a kick!

Хозяин «Голубого енота» исчез.

Занавес на сцене вскинулся.

Представление началось.

Бомбастика выскочила из-за кулис голая.

- Ну и тело, — заорал Суслов, — ну и кожа!

- Вот так задний проход! – загоготала телохранительница Ватя.

- Ббббеееееее-ээээээ… – заблеяли девицы из Кандагара.

Не обратив на эти крики никакого внимания и даже не взглянув на достопочтенную публику, Бомбастика начала скакать, пукать и плясать. Её пляска сопровождалась какой-то глупой популярной музыкой.

Она танцевала ровно тридцать минут.

За эти тридцать минут аудитория пережила настоящий катарсис.

У попа-расстриги Убю член встал на пятой минуте, а извергся липкой малафьёй на минуте седьмой или восьмой.

Сингапурская девица Лю Блю изошла сладкой и липкой истомой на десятой минуте, и бёдра её покрылись сияющей пахучей слизью, заметной издалека.

Коллекционер золотых нательных крестов Псобский поперхнулся красной рыбицей на третьей минуте, когда Бомбастика стала громко выть и шевелить своим анусом. А кончил Псобский на двадцать третьей минуте, когда Бомбастика подмигнула ему и щёлкнула всеми своими суставами.

Дизайнер Джон шевелил ушами, как слон.

Старуха Миу-Миу заснула на одиннадцатой минуте, когда плясунья испустила мощный воинственный вопль, и уже больше никогда не проснулась. Вот так – заснула старая Миу-Миу навеки, заснула посреди самого восхитительного шоу на свете, чтобы уже ничего не знать и не видеть, заснула, чтобы навсегда исчезнуть с лица Земли, и плевать ей на пляшущую Бомбастику, а заодно и на все человеческие страдания, приключения, безобразия и ложь.

У кардинала Мазини, разумеется, слюни и сопли побежали на красную сутану, в которую он был облачён. Сперма же его иссохла в теле давным-давно.

Саудовский принц в неудержимом экстазе в кровь изодрал бородавки на своём лице. Потом сорвал с себя очки и топтал их ногами. А изумруды и сапфиры он попытался бросить на сцену Бомбастике, но они не долетели и упали на дремучую плешь Булатова-Гуссарского.

Телохранительница Ватя оторопела, окаменела. И только заметно было, как ходуном ходит её атлетический живот с английской татуировкой.

Но, право, никто и не помышлял смотреть на этот пресловутый Ватин живот или на сингапурские выделения. Все впились глазами в Бомбастику, исключительно в Бомбастику, только в Бомбастику.

Что же она там вытворяла?

А вот что. Выйдя голой на сцену, Бомбастика начала бешенно вихлять своими бёдрами и пердеть, как какая-то древняя и непристойная креатура. От этого вращения-пердежа пришли в движение её тяжеленные груди. Они тоже стали вращаться и скрипеть, как старофранцузские бурдюки или как ведра на коромысле. Седая башка опять-таки вращалась – в своём собственном ритме и трансе, как и дымящиеся ягодицы. Таким образом, крутилось и вращалось всё – и абсолютно непредсказуемо. Какой-нибудь сноб сравнил бы это с любительской аргентинской порнографией, а может и с танцующим Шивой, но дело, разумеется, не в сравнениях. Дело в том, что это был не какой-то там дешёвый или захудалый перформанс, высосанное из пальца шутовство или паскудное платное шоу, а подлинно неумелый самодеятельный танец, в котором техника и выучка играли совершенно третьестепенную роль. Главным был освободительный дух и исключительная независимость. Но постепенно выявилась и неумолимая логика этого танца: порвать со всеми условностями и нормами, стилями и манерами – и самозабвенно делать только то, что заблагорассудиться. Так что сравним эту пляску лучше с действиями Саббатая Цеви, великого еврейского мессии семнадцатого столетия. Он ведь, великий, сказал тогда, что всякая тварь отныне свободна и пусть делает, что пожелает, ибо мессия уже явился! Он, Саббатай, и есть мессия! И значит нету больше никаких законов, царей, судов, предписаний, манер, полководцев, рабов, нет ни эллина, ни иудея! Танцуй и празднуй, многоногая бестия, веселись, беззаветная тварь! 

Итак, Бомбастика была голая и буйно вращалась… Потом трепыхалась и билась, как севрюга… Потом валилась на пол, как отпавшее колесо… Потом крутилась, как волчок, а потом — как дервиш… Потом подражала Айседоре Дункан и Майе Плисецкой… Потом кувыркалась… Потом притворялась колобком, а потом — крокодилом… Потом имитировала стриптизёрку, выступавшую однажды в Загребе… Потом откалывала канкан… Потом вопила и брыкалась, как козлище… Потом просто дрыгала членами и извивалась… Ну, и так далее, не суть важно… О-ла-ла! Так ведёт себя дитя в самозабвении хохота и гнева! Что же сейчас будет? Ах вот: вдруг она замерла, и только сиськи мотнулись, как две балаганные гири.

И тут случилось невероятное дело: она залезла своей восхитительной лапой в свою божественную пизду и извлекла оттуда настоящий револьвер «Смит энд Вессон». Прямо из влагалища – заряженный пистолет. И – бах-бах-бах! – выстрелила в голову голландского архитектора Титуса Скама. Потому что все современные архитекторы – мразь, пособники империализма, убожества и нищеты.

О-ла-ла! Голова Титуса лопнула, как яйцо. Но оттуда брызнул не желток, а что-то вроде белка, только поплотнее. Мозг, мозг!

А потом – бух-бух-бух – пули полетели в кардинала Мазини. Потому что все святоши – дрэк. Он был ещё жив, старичок-бодрячок, но тут уж развалился на куски, этакая дряхлая ватиканская кукла с замашками мелкого беса Передонова.

- Да здравствует Саббатай! – закричала, содрогаясь, плясунья Бомбастика. – Да здравствует негодяй! И никакого тебе ни эллина, ни иудея! А вы все тут – паршивая гонорея!

Потом какой-то шальной пулей была наповал убита сингапурка Лю Блю. Это было пугающе: от страха и боли она разорвала на себе лёгкое платьице и всему миру предстали её прелести – сучье вымя в рыбацкой сети.

Булатов-Гуссарский умер тоже от пули или от припадка паники.

Дизайнер Джон был раздавлен убитым туловищем саудовского принца.

А расстрига Убю лежал под плюшевым креслом.

А потом очередь дошла до подпольных воротил из Индии, Эстонии, Чили, Индонезии и Шотландии. О-ла-ла! Револьвер из влагалища: бах-бах-бах! Это вам не игрушечный пистолет! Это вам не пластмассовый пистолет! Это вам не водяной пистолет! Настоящий стреляющий пистолет!

Пули она тоже доставала из влагалища и быстро вставляла в барабан.

Бах! Бах! Бах!

- Да здравствует Саббатай! Делай всё, что хошь!!!

Тут даже бывалый и наслышанный Суслов растерялся, заметался, как сукин сын, утратил свой юмор. И закричал в смертном ужасе своей телохранительнице Вате:

- Уходим! Уходим, паскуда, слышь!

И указал пальцем куда-то в глухую чёрную стену, где не было ни двери, ни окна.

Тогда Ватя, эта татуированная баба, разбежалась, как иерусалимский бульдозер, и вышибла своим мощным боком стену – точно в том самом месте, на которое указал миллионер Суслов, её повелитель. Гром-борором! В кирпичной стене образовался широкий пыльный проём. Туда, прикрываясь и приседая под пулями, в строгом, но слегка расстроенном порядке, прыгнули: сначала Суслов, за ним уцелевший агент из Шотландии, потом легко раненый агент из Индонезии, потом девицы с толстыми бёдрами и тонкой талией, а затем уже, прикрывая их всем своим раскалённым торсом, татуированная Ватя – верный раб и служительница, молоток и долото сильных мира сего.

В «Голубом еноте» остались только трупы, трус Убю, принцесса Мадлен-заячья-губа, евнух Чинг Чанг и танцовщица Бомбастика. Всё это немного напоминало фарс, вертеп или сказку, только происходило в действительности, в наиреальнейшем Амстердаме, наполненном подлинной полицией, живыми туристами, вертлявыми велосипедистами, идиотами, мамашами, папашами, курильщиками гашиша, и так далее, и тому подобное.

Тут господин Чинг Чанг сказал, отчеканивая каждое слово:

- Кто ты такая? Откуда ты тут такая взялась?

И ответила Бомбастика:

- Я – дно реки, на которое ты не ступал и не ступишь.

И снова спросил Чинг Чанг:

- А катался ли я по этой реке в своей лодке?

И отвечала Бомбастика:

- По реке-то ты катался, да искупаться в ней побоялся!

 И задал следующий вопрос евнух Чинг Чанг:

- А в подводной лодке я на это дно спускался?

И вновь прозвучал ясный ответ Бомбастики:

- В подводной лодке ты, положим, спускался, но дна своей пяткой не касался!

 И раздался новый вопрос искушённого Чинг Чанга:

- А кто из живущих твоего дна касался?

И крикнула изо всех сил Бомбастика:

- Лучше бы ты со своими вопросами ко мне, дурак, не цеплялся!

И, не долго думая, бросилась дикая плясунья в ту самую дыру, которую пробила в стене татуированная Ватя. И исчезла, словно в воздухе расстаяла.

- Да здравствует Саббатай-каравай! – послышалось издалека.

Хотел господин Чинг Чанг схватить её за седые волосы своей цепкой рукой, да ловкости не хватило. Так он и остался стоять с пустыми ладошками. И уже ничего не оставалось ему, как звонить во все амстердамские и зарубежные службы, чтобы изловили они поскорее Бомбастику, а то худо будет.

 

Вот что сказал евнух Чинг Чанг в телефонную трубку:

- Да будет вам известно, что сила этой твари вовсе не в её уме и отнюдь не в её технике, а скорее уж в элементарной сопричастности этой дряни Бомбастики тому вселенскому ритму, который мы поставили своей задачей искоренить в ближайшие десять лет на всей этой планете. Этот ритм совершенно изничтожен нами и в Амстердаме, и в Люксембурге, и в Цюрихе, и в Милане, и в Калифорнии. С корнем он вырван уже и в Париже, и в Копенгагене, и в Дрездене, и в Глазго. Но не подлежит никакому сомнению, что этот самый ритм живёт и действует в телодвижениях паршивой девки Бомбастики. И не следует преуменьшать её опасность. Бродячая носительница этого ритма – наш смертельный враг и антипод! Этот ритм, несмотря на все наши усилия, живуч и заразителен, он передаётся от тела к телу, как чума в средние века. В этом-то всё и дело, господа. Этот ритм ползуч и трудно истребим, как злостный сорняк или ангина. Он привлекателен для дегенератов и тощих юнцов. Он соблазнителен для младенцев в колыбели. Одним словом, ритм этот – ужасающая угроза для наших планов и самого нашего существования!  

 

 

 

3. НА РЫНОЧНОЙ ПЛОЩАДИ НООРДМАРКТ

 

На следующее утро была суббота. Бомбастика, всю ночь обучавшая какого-то мальчишку анальным играм в лодке на грахте, решила наведаться на местный рынок. Тут она первым делом восхитилась богатству голландских физиономий и свежести фруктов, цветов и овощей.

Как мясисты и хищны нидерландские женщины! Какого они высокого роста, как пятнисты и продублены маслянистым воздухом и гниющим солнцем! Как оборотисты их повадки и ласковы голоса! Как любят они показать свои голые руки с костистыми пальцами и голубоватой плотью, свои велосипедные жгучие икры, свои мускулистые дряблые ляжки, свои прихваченные злобным жирком поясницы. Как они меркантильны, внимательны к кочанам капусты и страшно ограничены в кругозоре! Как от них пахнет уютной похотью и безопасностью телячьего садика! Как диковинно изукрашены драгоценные пальцы на их ногах, отсылающие одновременно к древним грекам, фальшивым фламандцам и порнографическому журналу «Foxy»! Сколько в них скрывается мизерных тайн и нераскрытых возможностей! О, как хотела бы Бомбастика переспать с ними со всеми, а потом всем скопом устроить заварушку, коммуну, сабантуй. Да ведь куда там, не дадут!

Постояв да поглядев, ничего не купив и стибрив бублик, Бомбастика решила продемонстрировать им своё подлинное искусство. Выбрала местечко у края барахолки, встала в позицию вакханки. Музыкального сопровождения у неё не было, да и не надо. Она просто стала издавать звуки, подобающие разгневанному моржу. То «а», то «у», то «и», то «е», то хрюкнет, то гаркнет, то свистнет, то пукнет, то заверещит, то заревёт, то заканючит, то зарычит, то запищит, то завизжит… И давай притопывать пятками, как носорог перед атакой на «Кавасаки»! И давай размахивать гривой!

Публика мгновенно сомкнулась вокруг неё в тесное кольцо.

Тут Бомбастика залезла рукой себе в пизду и на мгновение замерла. Она сама не знала, что у неё там находится. За долгие годы выступлений и странствий в её тёплой пещере скопилось много всяких штучек, вещичек и инструментов. Были там две игральные кости, которые она когда-то взяла на счастье в барселонском сквоте «Кан-Кун» — и счастье не обмануло. Была там и китайская статуэтка мудреца, которую она однажды украла в этнографическом музее в Страсбурге – и мудрец преподал ей урок мудрости. Был там ещё и стальной самодельный кинжал, который подарил ей при расставании кубинец Виктор, самый изощрённый из её любовников – и кинжал не раз сослужил ей хорошую службу. Нащупала она также связку отмычек, которой обзавелась давным-давно в Лондоне, когда вместе со знаменитой анархисткой Джин Вир промышляла квартирными кражами в Мэйфейр и Южном Кенсингтоне. Ещё она обнаружила в какой-то складке пару крепких и изящных лыжных ботинок, украденных в превосходном магазине в Базеле. В этих ботинках она проходила пять лет по пустыням Европы.

«Вот так кладовка!» — подумала Бомбастика и тут же нашарила пятернёй что-то совсем неожиданное. «А ЭТО ЧТО Ж ТАКОЕ?». Она ощупывала неизвестный предмет, как любовник ощупывает любовницу, всё глубже и глубже погружая руку во влажную дыру. «Не может быть!» — подумала она и тут же торжествующе расхохоталась, вспомнив замечательное высказывание Шельмуфского: «Собака всегда ищет кость, а я – лазейку для бегства». Конечно, Шельмуфский был прав.

Дело в том, что когда Бомбастика была девочкой лет семи-восьми и жила то ли в Самарканде, то ли в Бухаре, ей однажды кто-то подарил верблюжонка. Да-да, самого настоящего живого верблюжонка, такое в Самарканде и сейчас бывает.

И вот этого-то верблюжонка она однажды засунула себе в письку. Да-да, в свою собственную письку. Была у неё такая привычка, и все её за это ругали, но Бомбастика от этой привычки никогда не отделалась. Она была упрямым ребёнком и стала упрямой женщиной.

А верблюжонок всё это время – в странствиях, передрягах и среди всяческих оргий -находился у неё в тёплом и тёмном местечке. И, конечно же, пригрелся там и потихоньку взрослел. И стал уже совсем крупным верблюдом, хотя Бомбастика все эти годы и думать о нём не думала и вообще совершенно о нём позабыла.

Но вот теперь, на базарной площади в Амстердаме, она этого верблюда нащупала. И вспомнила. И тут же извлекла из своей промежности на белый свет.

Это было сделано довольно изящно: оп-ля! Верблюд со всеми своими неровностями благополучно проскользнул из бомбастиковой щели и утвердился на всех своих четырёх ногах на твёрдой почве. Он был немножко сырой и жмурился от амстердамского солнца.

Толпа пришла в неописуемый восторг. Ничего подобного амстердамцы никогда не видели и увидеть не ожидали. Поэтому они разразились совершенно искренними аплодисментами. Они решили, что это был какой-то очень специальный и замысловатый фокус.

-Да здравствует Саббатай-барматай! – закричала вакханка.

И люди ответствовали:

- Да здравствует Саббатай-разбалтай!

В Бомбастику немедленно полетели деньги – монетки, монеты и бумажки. Она их все подобрала и спрятала туда, откуда вытащила верблюда.

Тут к ней подошёл какой-то парень, похожий на боксёра Майка Тайсона, и нагло спросил:

- А со мной можешь так сделать?

Бомбастика сразу же ответила:

- Конечно, могу. Только ты раздевайся.

Парень не заставил себя ждать.

Член у него торчал, как целокупная Пизанская башня среди амстердамского ахитектурного ландшафта. А яйца у него были, как кремлёвские купола.

Тогда Бомбастика, недолго думая, засунула всего этого здоровенного парня себе в тенистую норку. Кремлёвские купола тоже ушли внутрь, а вот косая Пизанская башня всё-таки высовывалась наружу.

Рыночная публика расхохоталась во всё горло.

А Бомбастика начала лихо дрочить Пизанскую башню, пока та не извергла из себя фонтан какой-то мути и тут же повалилась набок, подобно хоботу обессилевшего мамонта.

Тогда Бомбастика потянула за этот хобот и весь громадный парень выскользнул наружу. Он был немного смущён, изрядно мокр, но всё равно расцеловал Бомбастику в обе щеки. Все вокруг были в восторге и осыпали фокусницу пряниками и цветами, которые продавались на рынке в изобилии.

Но тут откуда ни возьмись появилась машина с надписью: «POLITIE». Из машины выскочили два кретина и кинулись наводить порядок и сеять переполох. Они прорвались через живое кольцо к Бомбастике, и заорали:

- Руки вверх! Стоять на месте!

Но Бомбастика не испугалась и не послушалась. Она прыгнула на горб своего старого милого верблюда и пришпорила его голыми пятками.

Только её тут и видели.

 

Амстердам – город хоть и старый, но до безобразия вылизанный, вычищенный. Все закоулки, подвалы, дыры, щели, ямы в Амстердаме находятся под надзором полиции или принадлежат добропорядочным гражданам. Тут тебе негде укрыться-спрятаться, особенно если ты сидишь голышом на верблюде и пытаешься галопировать. Поэтому Бомбастика, добравшись верхом до дома-музея Рембрандта, слезла со своего доброго друга и снова спрятала его в вульву.

Она огляделась. Вокруг сновали туристы. Какой-то кореец в обморок упал при виде её грудей. Какие-то канадцы сознание потеряли при взгляде на её половые губы. Какой-то поляк запел песню, засмотревшись на её плечи.

- Вай-вай-вай! — проворчала Бомбастика. — А ведь раньше в Амстердаме, как и в других европейских городах, жила богема. И, по всей видимости, её не так-то легко было изумить парочкой торчащих сосков…

Она присела и пописала. Затем вытерла себя ладонью, понюхала эту ладонь и обратилась к верблюду, который устраивался поудобней там — в её укромном местечке.

- Вай-вай-вай! – повторила она. — Давай-ка я поделюсь с тобой парочкой мыслей об этом интереснейшем феномене – европейской богеме. Только имей в виду, что я никакой не эксперт, а просто получаю удовольствие, рассуждая о разном. Итак, что же такое богема?

Она сделала маленькую паузу и продолжала:

- Насколько я знаю, слово «богема» ввёл в употребление Бальзак, в то время как слово «авангард» — утопист Сен-Симон. Ясно, что со своим громадным чутьём Бальзак сразу сообразил, что богема — это нечто вроде противовеса просвещённой буржуазии, которая дала Фрейда и Маркса. В отличии от высокой буржуазии богема ощущала себя совершенно отчуждённо в тогдашнем обществе и государстве, и стала элементом отщепенства в столицах Европы. Шарль Бодлер был одним из воплощений богемы — с его диким фланёрством, дэндизмом и нищетой, с его непродуктивностью и дурными привычками. Богема хотела «искусства для искусства», что вовсе не было реакционно, а скорее выражало исход, демобилизацию и дезертирство из буржуазного порядка. Вай-вай-вай! Богема создала свою собственную форму жизни, она именно и занималась жизнетворчеством. Я полагаю, что как раз богема, а вовсе не авангард, породила могучий концепт „художника без произведения“. Кроме того — и это важно — богема пренебрегала претензиями «авангарда» на исключительность и радикальность, и утверждала возможность разных модусов и опытов внутри культуры. Если ты, например, подумаешь о Сутине, Паскине, Эгоне Шиле или Модильяни, то увидишь, что это явления не авангардистские, а скорее осколочные, периферийные, мусорные, не согласующиеся со строгой центростремительностью авангарда. Они занимались не „последним словом“ в искусстве, а вглядывались в собственные потёмки. Но тем они и ценны.

Богема произвела на свет те формы жизни, которые потом – через десятилетия –оказались подхвачены 1968-м годом, а позднее сквотерами и панками. Но вместе с быстрой институциализацией искусства в 1960-70-е годы художественная богема загнулась и погибла. В ситуационистах чувствуется последнее жаркое богемное дыхание, хотя они были одновременно и авангардистами. Богемность присутствовала, конечно, и в людях типа Арефьева и Яковлева. Они были отщепенцами и антисоциальными элементами. Но потом всё кончилось. Искусство заполонили школьные учителя и хитрые аферисты.

Конечно, ты не ошибёшься, если скажешь, что богема и авангард пересекаются. Это очевидно в случае леттристов и ситуационистов — они были и последним авангардом и последней богемой. Стараясь говорить концептуально: авангард в искусстве не может быть отделён от марксистской идеи авангардной партии, то есть передового отряда, головки движения. Богема же смыкается с анархистской моделью откола, бегства, выхода из класса. Марксистский принцип мобилизации и анархистский принцип демобилизации — два руководящих вектора в политике и культуре 19-го и 20-го веков. Что мне абсолютно чуждо в мобилизации и авангарде – так это претензия на наилучший и чистейший элемент. Я твёрдо верю в демобилизацию и бегство, что, впрочем, не отрицает необходимости бунта. Бунт – это исток. Он нужен всегда и везде, каждую секунду, в любом месте… Без восстания нет свободы.

Тут Бомбастика прервала свою речь о богеме. Она вдруг заметила, что вокруг неё толпятся какие-то люди и снимают её рот и живот дигитальными камерами. Вертлявые мягкие типы, глянцевитые девицы со свежим маникюром глазели на обнажённую воительницу, как на ожившего мамонта.  

- Вай-вай-вай! — закричала тут Бомбастика, подбоченившись. – Я вам, дураки, отнюдь не Саския, да и вы мне не Рембрандты! Пошли прочь отсюдова, слышите?!  Пошли вон, урки имперские! Пошли вон, державные кролики! Ох, измельчала ты, моя Голландия, ох, окончательно скурвилась… Уж не пора ль прогуляться мне в Бельгию?

 

 

 

4. ПО ДОРОГЕ В РОТТЕРДАМ И В КУСТАХ

 

Тут Бомбастика, не сходя с места, продекламировала толпе такое стихотворение:

 

Кто всегда сидит на месте,

Тот похож на утку в тесте.

 

Что за глупость, что за дрянь!

Утка, поскорей восстань!

 

Делай лапами прыг-прыг,

Делай клювом чик-чирик!

 

Облети Земной весь Шар!

К чёрту весь этот кошмар!

 

И немедленно, во исполнение своих слов, она стала подпрыгивать и щебетать, гоготать и похлопывать себя по бокам, как самая настоящая утка или щегол. Казалось, она и вправду пробует взлететь и совершенно забыла, что у неё не хватает для этого самого главного устройства — крыльев.

Что ж, такова и была Бомбастика: существо легкомысленное, легкопамятное и необузданное. Она не слишком-то страдала от угрызений совести, а если и страдала, то не слишком долго. Конечно, она переживала, когда неожиданно для самой себя сотворяла нечто совсем уж вопиющее, вроде того смертоубийства, которое она учинила в «Голубом еноте». Тут она совершенно искренне ужасалась и говорила: «Ну, ты и Бомбастика, ну, ты и сукина дочь!». Но потом – и довольно скоро – она находила тысячу оправданий своему поведению и даже придавала этим оправданиям философский характер. Например, она рассуждала так: «Ах, да разве же это моя вина, что я умею жить только волнообразно, подыматься и опадать, отходить и приближаться, обдавать брызгами и убегать, накрывать и испаряться, как будто в жизни есть что-нибудь, кроме орла и решки». Счастливое существо, умеющее обеливать себя при любых обстоятельствах! Не муравей, а попрыгунья! Стрекоза! Трясогузка!

Говорила ли Бомбастика себе когда-нибудь, что она не права? Нет, само собой, не говорила! Она вообще не мыслила в таких категориях. То, что случилось – случилось, и ничего уж тут не поделаешь. А дальше посмотрим, и не будем давать себе напрасных обещаний, что, мол, этого больше не повторится, и так далее, и тому подобное. В этом смысле она с собой не лукавила и была намного лучше всех тех господ, которые постоянно талдычат о необходимости извлечения опыта, излечения от ошибок и привлечения к ответственности. Какая к чёрту ответственность! В «Голубом еноте» Бомбастика действовала по прямой внутренней необходимости, согласно интуиции, сутуации, и по обстоятельствам. Она попала в передрягу и постаралась из неё выбраться, не ударив лицом в грязь. Хотя, конечно, за её действиями и просматривалась известная логика, и в этом ей не смогут отказать ни древние индусы, ни греки, ни Николай Кузанский, ни Эразм Роттердамский, ни Мамардашвили, ни Пятигорский. Куда и к кому восходила эта логика? К самым наиглубочайшим истокам: к русалкам с розовыми грудями и чешуйчатыми хвостами, к фавнам с красным анусами и сиреневыми пенисами, к нимфам с шелковистыми лобками и быстрыми ногами, к кентаврам с раздутыми боками и хлёсткими хвостами, к сиренам с конусообразными сосками и остроконечными когтями, к Атлантическому океану и золоторогому барану, к исчадиям ада и бочонку амонтильядо, к полуужу-полуежу, к богу Пану и краснобородому атаману, к разнузданным амазонкам и городским подонкам, к голым берберам и чёрным пантерам, к беглым весталкам и детским считалкам, к караванам в пустыне и фильмам Феллини, к убийцам чудовищ и роману Стивенсона «Остров сокровищ», к фунту карамели и к бунту на каравелле, к сказке о Синдбаде-мореходе и цыганской породе, к цирковым коням и кошачьим снам, к мандельштамовской тоске по мировой культуре и просто к макулатуре, к послеобеденной лени и мечтательной дребедени, но прежде всего, разумеется, к 17-ти ерундовым орудиям и каким-то неудобосказуемым штудиям.

 

Но всё это не так уж и важно. Важно же то, что Бомбастика, стоя в голом виде перед толпой недоброжелателей и глупцов, залезла рукой себе в вульву и мгновенно извлекла оттуда: 1. кружевные чёрные трусики, 2. шёлковый красный лифчик, 3. сиреневый купальный халат с капюшоном и 4. превосходные кожаные сандалии. Надев всё это на себя самым непринуждённым образом, словно исполняя стриптиз наоборот, Бомбастика послала зевакам воздушный поцелуй и крикнула:

- Пошли вы все на хуй!

Потом она направилась на амстердамский вокзал и вошла в электричку «Амстердам – Роттердам».

Поезд был полон – час пик. Не успела Бомбастика сесть на свободное место, как к ней незамедлительно подсел какой-то парень из Мозамбика. Он безо всяких предисловий показал Бомбастике свой пурпурный пупырчатый язык, похожий на молодую проворную анаконду. Этот язык сам по себе скручивался и извивался, далеко вылезая изо рта, и выделывал такие кольца и коленца, что просто залюбуешься. Парень же только вращал глазами и улыбался, как недоношенный. Язык пришёлся Бомбастике по вкусу и даже изрядно возбудил её. Она потрогала его пальцем и прошептала «супер!». Парень тут же опустился на колени, стащил с самаркандки чёрные кружева и засунул свою анаконду ей во вместилище.

Пассажиры, разумеется, были шокированы. Одни принялись фыркать, другие — роптать, так что Бомбастике пришлось накрыть парня своим сиреневым халатом, а капюшон она набросила себе на физиономию. Так они и коротали время до Роттердама: парень под халатом, его язык внутри Бомбастики, а она ёрзает в кресле, потеет и покрикивает: «Ну! Ну! Ну! Ну!» и «А! А! А! А!».

Случилось же вот что. Проникнув в Бомбастику, язык стал блуждать в ней и натыкаться на разные вещи. В конце концов он нащупал там верблюда и накрутился на его шею. Верблюд испугался и начал толкаться всеми своими лапами. Одним копытом он угодил Бомбастике в ту заветную точку, которая ведает всеми наслаждениями и извержениями. Оргазм был сокрушителен. Самаркандка заорала так, будто её резали двенадцать римских центурионов.

Тут уж пассажиры не выдержали и тоже завопили. Они поносили бедную Бомбастику последними словами. Они твердили: «Хамка!» и «Мразь!». Они кричали: «Уродка!» и «Сука!». Они пищали: «Кретинка!» и «Дрянь!». Они визжали: «Мерзавка!» и «Блядь!». Они требовали полицию и кондуктора. Но кондуктор почему-то не пришёл, полиция не явилась. Крики негодования не возымели ни малейшего действия. Оргазм длился целых девять минут и сопровождался ответной бранью и нечленораздельными воплями, дикими телодвижениями и какими-то одурманивающими запахами.

Вдруг электричка дёрнулась и остановилась – это был Роттердам.

Пришлось Бомбастике и парню прервать их приятное занятие. Но когда они под руку выходили из вагона, то увидели… кого бы вы думали?  Да-да, именно: господина тайного агента Чинг Чанга! Причём стоял он на платформе не один, а в компании других агентов и телохранителей. И поджидали они Бомбастику со специальной капроновой сетью в руках. Такую сеть только набрось на голову, руку или ногу – и прощай, свобода!

Но тут произошло нечто совсем уж неожиданное. Вдруг ни с того, ни с сего вокзальное радио заговорило угрожающим голосом:

- Внимание-внимание! Всем! Всем! Всем! Чрезвычайное сообщение! Чрезвычайное происшествие! Опасный уровень радиации в Роттердаме! Опаснейший уровень радиации в Роттердаме! Волна радиации из японского повреждённого реактора в Фукушиме достигла Голландии! Смертельные дозы радиации в Роттердаме! Все — в убежища! Всем – в убежища! Все скорее в дома и убежища! Опасный уровень радиации в Роттердаме!

Разумеется, после этого сообщения началась паника. Люди побежали в разные стороны в поисках убежищ. Пассажиры, полицейские, уборщицы, телохранители, торговцы газетами, торговцы сосисками, агенты спецслужб, носильщики прямо-таки потеряли свои головы и превратились в стадо обезумевших фавнов и нимф. Даже господин Чинг Чанг забыл на минутку о своей сыскной миссии и стоял с капроновой сетью в руках как настоящий идиот.

Только Бомбастика и её новый дружок не растерялись. Для таких, как они, всеобщая паника – благо и дар. Самаркандка скинула с себя халат и криво ухмыльнулась господину Чинг Чангу своими бесстыдными половыми губами. Он даже обкакался от злобы. Но любовникам было на это наплевать. Ими снова овладела страсть, и они побежали с вокзала в какой-то парчок и спрятались там под кустик. Тут было мягко и радио не орало.

Паренёк, весь трясясь, вытащил из ширинки свой уд и запустил в Бомбастику под самый корешок. Самаркандка только расхохоталась и крепко обхватила этот мощный росток своим роскошным болотом. Сначала парень только покряхтывал да поплёвывал, но потом разогнал своё брёвнышко туда и обратно не хуже, чем два дровосека гоняют пилу в лесном урочище. Бомбастике это пришлось по душе, и она выразила своё одобрение гулким пуканьем.

Тогда парень впустил язык ей в глотку – и пошло-поехало! Член в вульве, язык в горле – чего ещё надо? А вот что: правильный ритм, насчёт этого господин Чинг Чанг был прав. Ну что ж: ритм был надлежащий, пизда – великомощная, а член и язык такие длинные и проворные, что, продвигаясь с разных концов, встретились где-то в середине Бомбастики. И было это здорово-прездорово! Парень кончил, как змий, и Бомбастика кончила, как сатана. И кончили они оба многоступенчато, как кончали только древние боги на горе Олимпе – с громом и молниями. Дико и сладко это было, а длилось долго и в абсолютном самоотречении.

 

 

 

5. ПЕРЕХОД ГРАНИЦЫ И ЛЕКЦИЯ В БРЮССЕЛЕ

 

Таким образом, в то самое время, когда полиция и агенты разных спецслужб рыскали по Амстердаму и Роттердаму, чтобы схватить и обезвредить непокорную самаркандку, Бомбастика и её милок сношались до потери сознания, а потом отдохнули, встали и пошли. И шли они долго, пока не перешли голландско-бельгийскую границу и не оказались в лесистой местности, о существовании которой они прежде и не подозревали. Прогулявшись краем леса, любовники выбрались к холмистым просторам, раскинувшимся под усыпанным звёздами небом. Может, это были знаменитые Арденны, а может, какие-то другие живописные холмы, неважно. Важно, что здесь было хорошо и привольно. Бомбастике стало спокойно и весело от очередного нарушения закона и удалённости от людей с их глупыми долгами и вечным ужасом. Но примерно через час небо покрылось тучами и разразилась сильнейшая гроза. Бомбастика и паренёк переночевали в заброшенной риге. Сначала они ласкались и обнимались, как дикие звери, а потом впали в мечтательное настроение. Бомбастика засыпала, шепча себе под нос стихотворения Батюшкова, Омара Хайяма и Уолта Уитмена. И уже заснув, обхватив паренька руками и ногами, она прочитала с начала до конца стихотворение Пушкина «Утопленник»:

 

Прибежали в избу дети,

Второпях зовут отца:

«Тятя, тятя, наши сети

 Притащили мертвеца»…

 

Это было её любимое стихотворение с детства.

На следующее утро они поцеловались на прощание и разошлись в разные стороны. Парень пошёл в Лондон, а Бомбастика, прогулявшись с полчаса по просёлочной дороге, выбралась на шоссе. Тут же на горизонте возникла красная точка. Это был громадный транс-европейский грузовик. Бомбастика помахала – машина остановилась. Шофёр оказался немцем из Дюссельдорфа и тут же предложил ей пакетик с солёными фисташками и чай из термоса.

Бомбастика хорошо знала водителей этого типа, перевозящих грузы из одного конца Европы в другой. Это парни неразговорчивые, чуждые общественным условностям, настоящие нелюдимы. Но они не прочь подцепить на дороге попутчицу и покалякать. Впрочем, этот немец ничего такого не хотел. Он хотел ласок. Он хотел, что называется, сорвать с себя носки и сосать её соски. Ну что ж, почему бы и нет? Весь путь до Брюсселя они провели в грубоватых играх, покусывая друг друга и вгрызаясь в наиболее пахучие места.

И вот они уже в Брюсселе.

Столица Бельгии – это тёмный омут, куда стекается всякое отребье, потерпевшее кораблекрушение на проторенных путях. По разбитым улицам этого города, в стороне от богатых гадючьих кварталов, слоняются забулдыги, конокрады, неудачники, сумасброды и бунтари. Люди с дырками в карманах и в головах. Те, кто испытал на себе каменное седалище и чугунные пятки ужасной эпохи. Поставившие на карту всё, и всё вмиг проигравшие. Последние австрийские коммунисты, последние русские фантазёры, последние чешские мистики. Мыслителей такого сорта травит мировая бюрократия, технократия и демократия. Тут, как в Неаполе, оседают самовольные ремесленники, которых веками изводила крупная промышленность, французские взломщики мозгов, испанские ниспровергатели новейшего бонапартизма, итальянские налётчики на современную инквизицию. Бандиты из Перу, ирландцы, хохочущие над Ирландской республикой, индейцы всякого рода, принесённые в жертву на дипломатических сборищах в Нью-Йорке и Пекине. Превосходный сброд! Эти люди, эти девочки и мальчики, назубок заучили главную истину, финальную и судьбоносную идею последнего тысячелетия европейской разрухи и спячки: проигрыш всегда интересней и богаче выигрыша. Поражение лучше, чем победа.

Гордо подняв голову, Бомбастика вошла в супермаркет и выбрала самую дорогую бутылку бордо. Взяла её с полки и, даже не обтерев, засунула себе в вульву. Той же танцующей походкой вышла она на улицу и в ближайшем сквере осушила бутылку до дна.

Голод терзал её. Проходя мимо жирного ресторана, она смахнула с трёх тарелок обильные объедки и проглотила их на ходу. Ни в вульве, ни в банке, ни дома у неё не было ни гроша. Впрочем, дома у неё тоже не было. Зато в самом сердце старого города набрела она на пыльный куст с чёрными костистыми ягодами и вволю полакомилась ими. А на базаре, где торговали арабы, чеченцы и фламандские фермеры, она стащила красноватые стебли кислицы и долго сосала их, сидя на лавочке.

Поздно вечером Бомбастика очутилась на бетонной площадке, окружённой изрисованными хуями стенами. Тут хохотали и попивали эль индусы в чалмах, игроки в лянгу, картёжники, незнайки, читатели комиксов, художники без произведения, щенки, хулиганы, девчонки в бейсбольных кепках, детвора в бумажных пакетах на головах и негры в элегантных подштанниках. Бомбастика без всякого усилия собрала их в кучу и прочитала лекцию на английском языке. Вот эта лекция под названием

 

 ДВА КРОКОДИЛА

 

Зулусы скажут вам по-простому, по-своему: «Миленькие, если вам не откусил ещё голову крокодил по имени Успех, скорее поверните эту голову и убедитесь, что ваша задница тоже цела. Потому что крокодил по имени Неуспех всегда готов вцепиться в ваши самые мягкие части и оторвать их ко всем чертям».

А согласно Диогену Лаэрцию, Гераклит говаривал, что невежество сводит людей к двум убогим желаниям — желанию денег и желанию славы.

Но Гераклит был давно, а зулусы далеко, так что их слова можно считать чистым сотрясением воздуха, верно? Именно так слабаки и дураки и обращались с мудростью во все времена.

Впрочем, гераклитова древняя слава — это не современный успех. Древняя слава дышит мифом и магией, а современный успех основывается на признании. В одном из своих интервью Мишель Фуко, иронизируя над авангардными авторами деголлевской Франции, заметил, что почти все эти писатели получили признание благодаря академии и университету, то есть тем самым почтенным институциям, против которых боролся исторический авангард. А затем уже к ним пришёл газетный успех, а некоторые даже стали селебрити. Фуко и сам оказался в положении селебрити-философа, хотя и оставался неудобным мыслителем до конца своих дней.

Кто лучше всех проанализировал сущность успеха в современной культуре? Три человека: Теодор Адорно с его концептом «культурной промышленности», Ги Дебор с его концептом «общества спектакля» и Филипп Лаку-Лабарт с его концептом «гештальта-фигуры». Все три анализа так или иначе имеют дело с удивительным феноменом — сращением политики, экономики и эстетики в эпоху развитого капитализма. Это сращение стало излюбленным детищем многих поколений политиков, дельцов и художников. Лаку-Лабарт, перечитывая Ницше, прямо так и говорит: «Байрейт Вагнера не был просто префигурацией нацизма, Байрейт был рождением нацизма». Именно фашизм, за которым стоял капитал, с невиданной энергией создавал «гештальты» Героя, Красавицы, Вождя, Активиста, Воина, Матери и Труженника. Эти «гештальты»  должны были формировать мечты и ежедневную жизнь обывателей, населяющих Европу после первой мировой войны. Были, разумеется, и анти-«гештальты»: Еврей, Цыган, Коммунист, Авангардист-дегенерат, Гомосексуалист…  Подобный процесс создания «гештальтов» шёл полным ходом и в государстве Сталина, где вся творческая интеллигенция была привлечена к созданию «пролетарских» фигур, и в Америке, где властвовали Голливуд и реклама. 

Выработка «гештальтов» не остановилась с крахом гитлеризма. Как сказал Фреди Перлман, «нацисты проиграли войну, но выиграли мировой порядок».

Ги Дебор заявил однажды, что из всего двадцатого века он уважает только одного художника — Артюра Кравана, который не хотел успеха, а хотел мять траву, плевать на все правила и наслаждаться непослушанием. Но Краван даже и не был «художником», он был живой тварью, непоседой, явлением чистой радости. Другие культурные «бунтари» часто оказывались больше карикатурами на бунтарей, чем бунтарями. Каждый сегодняшний школьник должен прочитать убийственную критику, которую Робер Деснос обрушил на Бретона, Элюара и Арагона — этих двурушников бунта. А ведь Андре Бретон был несомненно одним из лучших… Что же всё-таки противостояло идеологии успеха в культуре? Отдельные богемно-ризоматические феномены внутри так называемого авангарда… Писатели, находившиеся на краю литературного процесса — Кафка, Роберт Вальзер, Вагинов… Вальтер Беньямин, всеми способами избегавший признания… Итальянский неореализм, который не забыл о существовании народа, то есть бедных людей с их собственными, несовместимыми с успехом, формами жизни… Пазолини с его профанными образами трикстеров и обманщиков… Фассбиндер, в фильмах которого успех  рассматривается как тупая брутальность… Но в общем и целом искусство с его системой великих творцов, звёзд и молодых талантов всегда старательно и позорно работало на машину успеха. Это, кстати, отлично понял в момент своего личного успеха вор и бродяга Жан Жене. Рассказывают, что когда в пятидесятые годы Жене стал знаменитым писателем, он организовал банду молодых воров, которые по его наводке грабили квартиры его влиятельных друзей из мира искусства — тех самых людей, которые ещё недавно способствовали его успеху. Позже Жене бросил писать и отправился к Чёрным Пантерам и в палестинские лагеря. Рассказывают также, что он рвал свои рукописи по первому слову своих нищих любовников. Жене принадлежат жгучие слова: «Когда я вошёл в мир литературы, то сразу понял, что это мир нормальности. Мне это оказалось не по душе. Я открыл, что нужно оставаться анонимным и бедным». Неплохо сказано!

Но настоящий фронт борьбы с идеологией успеха и признания открылся в 1968 году. Тогда, в момент революционной ситуации, газеты и телевидение устремились к бунтующим. Но журналистов ждало большое разочарование: лучшие революционные элементы вообще отказались разговаривать с ними. Это зафиксировал в одной из своих статей Жак Камматт: «Студенты демонстративно не замечали представителей прессы или презрительно отстраняли их. Между ними не было общего пространства и у них не оказалось общего языка». Тогда же возникла крылатая фраза: «Быть признанными? Но кем? Неужели этой сволочью!»

Существуют две линии бегства от признания и успеха. Первая – уход в анонимность. В «Тысяче плато» Делёз и Гваттари посвятили прекрасные страницы тайне и скрытости. В обществе контроля всё становится отвратительно прозрачным – жизнь, смерть, мысли, действия… Поэтому тайна, ночь, прикрытие тумана – это первейшие революционные добродетели. Речь идёт о тайных революционных сообществах, о подполье, об анонимности в духе Бланки, о тактике заговора, об антифашистских памфлетах в вишистской Франции, о традиции революционных сквотов и безымянных автономов, об опыте коллективного творчества и ночной атаки на власть. Все эти вещи лежат по ту сторону убогого успеха и признания и обещают подлинное веселье и интенсивность.

Вторая возможность – смехотворное и самоубийственное изничтожение имени, успеха, признания. Смешение своего имени с грязью, дерьмом, разрушение ложного «себя» в непристойном хохоте. Это традиция пародии и профанации, эксцессивно-комическая линия низовой плебейской культуры. А ну-ка попробуйте добиться того, чтобы все о вас знали, но чтобы никто вас не признавал! Попробуйте быть «Sex Pistols» без МакЛарена и музыкальной машинерии! Попробуйте быть Чарльзом Буковски без Соединённых Штатов Америки! Добейтесь того, чтобы ваше имя вызывало припадок бешенства у любого эксперта и добропорядочного кретина!

Вообще говоря, речь идёт о том, что философ Джорджио Агамбен называет «свободной циркуляцией потенциальностей». Не быть профессионалом, которого признают или не признают такие же профессионалы, а делать то, что считаешь нужным в этот момент. Кайрос, кайрос! Готовить отличную еду, но не быть поваром. Написать сногсшибательную книгу, но не быть писателем! Атаковать систему, но не быть профессиональным революционером. Дать плюху Майку Тайсону, но не быть каким-то там боксёром. Иногда даже можно погарцевать на лошади, но ни в коем случае не становиться ковбоем! Делать то, что требует ситуация – вести ежедневный рукопашный бой с аппаратами власти.

Итак, задача состоит в том, чтобы пройти по самой тонкой верёвочке бунта и не свалиться в две ублюдочные пропасти — канаву успеха и дыру неуспеха. Задача состоит в том, чтобы сохранить хорошее настроение, несмотря на всё уныние неудачников и торжество удачников. Задача состоит в том, чтобы быть диким зулусом в логове белых африканеров. Ясно?

 

Произнеся эту короткую запальчивую речь, Бомбастика выжидательно посмотрела на своих новых приятелей. Один из них – веснушчатый малец с разорванной ноздрёй – сказал:

- Откуда ты тут такая взялась?

Бомбастика ответила:

- Я этот вопрос уже от господина Чинг Чанга слышала.

Впрочем, малец ей сразу понравился.

Они стали толкаться.

- А у тебя зуб костяной, — сказал веснушчатый.

Негры загоготали.

- А я тебе глаз на жопу натяну и моргать заставлю, — сказала Бомбастика.

Щенки от восторга повалились на землю.

У веснушчатого в одном кармане находился сушёный червь, а в другом – мёртвая мышь. Попадая в общество порядочных людей, он обычно вешал им на ухо червя, а когда они начинали громко возмущаться, запихивал им в глотку мышь. Но глядя на Бомбастику, он сразу сообразил, что она не такая порядочная и поэтому просто положил ей ладонь на грудь и спросил:

- А это какая материя – хлопок или шёлк?

Сам же он в это время пукнул, как жеребец, и все девчонки вокруг заорали:

- Да ты что это пердишь, как премьер-министр в отставке?

- Помилуйте, милашки, — ответил он, — я просто подбираю подходящий аккомпанемент к докладу этой кобылы.

- Да я ведь давно уже кончила, — сказала Бомбастика и в подтверждение своих слов оттянула одну из своих половых губ. Губа была совершенно мокрая.

Тут все пришли в такой восторг, что стали плеваться, а один беспризорник даже укусил некую девчонку за ляжку, от чего та испустила такой вопль, будто была Данаей, которую оплодотворил золотой дождь, как на картине Климта.

Кстати, в третьем кармане у веснушчатого находились отвёртки, отмычки, молотки, клещи и прочие тому подобные орудия, против которых ни одна дверь, ни одно окно и ни один сундук устоять не могли.

Тут-то он и сказал:

- Судя по выражению вашей физиономии, достопочтенная Бомбастика, а также по седине ваших волос, вы тяжело больны, и я догадываюсь, чем именно: ваша болезнь называется истощением кошелька. Но вы не беспокойтесь: у меня есть найденные на тротуаре пять копеек. Полагаю, они для вас будут не лишними.

И он весьма элегантно швырнул в Бомбастику какую-то медную монетку – этакий паскудный грош.

Бомбастика же ему на это ответила так:

- Э, что деньги? Прах и томление духа! Когда-то мне их девать некуда было, а всё равно на душе оставалось холодно и пасмурно, как в февральскую ночь на стрелке Васильевского острова с маменькиным сынком Александром Блоком. Поэтому я сожгла все эти бумажки вместе со зданием ихней биржи. Помню, погрела я на этом свои ягодицы!

И она мгновенно показала упомянутые ягодицы своим новым товарищам. И не только показала, а ещё и пёрнула – да так, что пердёж веснушчатого мальца совершенно померк в сравнении с её оглушительным звуком.

Щенки и девчонки на это сказали:

- Довольно испражняться в красноречии! Надо же наконец на что-нибудь и решиться. Хватит играть тут в кастрата и эрудита!

Тогда веснушчатый и Бомбастика в один голос промолвили:

- Я не возражаю!

И приступили к немедленным действиям.

 

 

 

6. НОЧНОЙ ВОСТОРГ

 

Была уже самая настоящая туманная ночь. Луна таилась в небе, как долька узбекской дыни, спрятанная от мух под грязным полотенцем.

Веснушчатый крикнул:

- Самое лучшее в жизни случается в три ночи!

Бомбастика подтвердила:

- Самое главное в мире случается в четыре утра!

А какие-то парии в чалмах заорали:

- Самое сладкое случается во сне!

И больше никаких лозунгов не было.

А было вот что. Вся честная компания бесшабашных существ устремилась в центр пыльного порочного города под названием Брюссель. Шли лавиной и пели во всё горло:

 

Брюссель – похабель!

Брюссель – похабель!

Веснушчатый, веселей! Веснушчатый, поскорей!

Брюссель – похабель!

Брюссель – похабель!

Бомбастика, веселей! Бомбастика, посмелей!

Гры-гры-гры! Дрынь.

Жы-жы-жы! Дзынь.

С ветерочком хлынь!

С ветерочком хлынь!

Аппараты, сгинь! Аппараты, сгинь!

 

Бежали вниз — туда, где горели яркие фонари, где располагались дорогие магазины, пышные храмы, роскошные особняки и рестораны для толстосумов. А наверху плебейские кварталы уже всполошились от разудалой пиратской песни. В тёмных переулках сбивались шайки, скликались банды, кричали случайные ораторы. Слышались первые призывы к сплочению и вооружённой борьбе. Кто-то предлагал выпить на дармовщинку, кто-то уже бил витрины. Вестники бунта мчались на велосипедах и мопедах в соседние районы, чтобы разбудить и призвать к делу товарищей. Сообщения о местах явки передавались устно и через разные технические устройства: интернет, телефон…

Люди начинали угрожающе рокотать, как морские котики. Женщины, мужчины и детвора вооружались бутылками, кирпичами, зажигательными бомбами и прочими инструментами. Целые семьи погружались в машины и устремлялись в горячие точки народного пробуждения. Подростки надевали капюшоны, укутывали лица шарфами, хватали молотки — и малыми, умелыми стаями летели в центр, по дороге возводя баррикады. Старики не отставали. И через полчаса в Брюсселе вспыхнули серьёзные беспорядки.

Первым делом осмелевшая чернь спалила парочку страховых компаний и десяток полицейских участков. Были взломаны и разграблены десятки автоматов с деньгами и сотни ювелирных лавок. Штабквартира жандармов пылала, как камин в Букингемском дворце! Банды уличных дровосеков проникли в полицейские гаражи и искромсали все машины не хуже, чем какой-нибудь Заратустра. Как сказал английский поэт: «Tonight we dine without the Master…».

Юные парочки на мотоциклах и банды стариков в ржавых автобусах с гиканьем вторглись на главную торговую улицу города — Ларошель. Здесь громоздились дизайнерские бутики, универмаги, консумеристский шик. Люди били стёкла с восторгом, врывались внутрь и грудами вытаскивали одежду, обувь, постельное бельё, телевизоры, унитазы, кафель, алкоголь, жратву, телефоны, посуду, портьеры, кастрюли, одеяла, стулья, полки, столы. Всё это тут же грузилось в автобусы и увозилось. Затем в витрины полетели горючие бомбы и просто кирпичи. Гори, торговая Бельгия, полыхай, меркантильное дно!

Жгли, конечно, и автомобили: мерседесы, фиаты, рено, ситройены, бентли, форды, вольво, шкоды, субару, тойоты и даже роллс-ройсы. Их изничтожали просто так, для смеха, чтобы праздник в Брюсселе с Луны был виден, чтоб марсиане не скучали, глядя на Землю.

Ресторанам тоже не поздоровилось. Многие из них в этот час ещё были открыты. Группы весёлых парнишек и девчонок врывались в освещённые залы и переворачивали столы, били посуду, зеркала, кидали стулья об стену. Сидевшие там почтенные дамы визжали, господа прятались в туалетах. А детишки кидались на кухню и поедали паштеты, цыплят, фрукты, пироги, салаты, крем, маслины, окорока, клубнику, вафли, мороженное, ликёры, сыр. Хохотали, бросали друг в друга тарелки, выливали супы, объедались десертами, швырялись яйцами, картошкой и ветчиной… Смешивали коктейли, пробовали тридцатилетний коньяк, глотали вонючий рокфор, запасались ножами и вилками… Наслаждайся, орава, заливай трескучую жажду, восставшая рвань! И беги, беги дальше! Действуй, раздирай, сокрушай! Ночь ещё молода!

И в самом деле: бунтовщики – и стар, и млад – поспешали теперь в книжные магазины, ведь они в Брюсселе ох как хороши. Истосковавшиеся по мудрости босяки хватали с полок исторические исследования, монографии и биографии, поэтические памятники и книги великих философов. Многие тут же углублялись в чтение. Другие горячо обсуждали Аристотеля, Платона, Эпиктета, Сенеку, Фихте, Фейербаха, Гегеля, Штирнера, Ницше и Кьеркегора… Кое-кто с упоением декламировал «Песнь о Гильгамеше», Данте, Чосера, Шекспира, Шелли, Лотреамона, Метерлика, Уоллеса Стивенса, Мину Лой и Цветаеву…

Дети буйствовали особо. Они вскрывали магазины с игрушками и выкатывали на улицу слонов на колёсиках, грузовички, самолёты, всяких там тигров и львов, жирафов и псов. Они баловались дудочками и барабанами, губными гармошками и и свистками. И тут же, среди пламени, музыки и песен, предавались самым безудержным играм, самым изощрённым проказам… Потрошили подушки и пили шоколадное молоко… Мазали друг друга акриловыми красками… Ели мармелад, запивая шипучкой…

Банки во всём Брюсселе пылали, как немецкие танки на Курской дуге. Банки во всём Брюсселе трещали по швам и рассыпались, как карточные домики.

Затем – ура! – бунтовщики вторглись в чудовищное здание брюссельского Дворца правосудия… Опрокидывали шкафы и столы, крушили полки с делами, бросали на пол тяжёлые судейские тома и компьютеры… Втащили канистры с бензином, наделали лужи во всех канцеляриях… И – ку-ка-ре-ку, красный петух! – полетели в горящую Лету архивы, описи, переписи, доносы, жалобы, наветы, ходатайства, приговоры, шпионская информация и прочая чушь.

 Власти оказались бессильны. Те же люди, что недавно пропивали свою жизнь в барах, просиживали зады перед телевизорами, опустошали мозги, читая газеты, — те же самые люди устроили древнее чествование Свободе и воздали невиданные в истории Бельгии почести Равенству и Братству. Их было всё больше и больше, освобождающихся освободителей, и они штурмовали ратушу, взорвали институции Европейского Союза, спалили проклятое здание НАТО, взломали следственную тюрьму и освободили всех арестованных и заключённых.

Впрочем, тюрьма эта была в Брюсселе не одна, их там двенадцать, как апостолов у Спасителя. И после разрушения первой народ, разумеется, побежал ко второй, чтоб и её опрокинуть к чёртовой матери. Таранили ворота, влезали на стену, сражались с охраной… Слышались выстрелы и истошные крики… Заключённые выскочили на свежий воздух, как молодой горох из старого стручка… Обнимались, целовались… Как сказал английский поэт: «All solitude is selfish.» Вот так ночка, клянусь Геркулесом: все звёзды свалились с неба на старый Брюссель и пустились в пляс. 

То же самое повторилось и с третьей тюрягой: вскрыли её, как консервную банку… Гуляй, кошки и детвора!.. Снова целовались и обнимались, и потчевали зэков чёрной икрой, маринадами и тонкими колбасками, изъятыми из магазинов «Бомарше» и «Задик».

Но когда бежали к четвёртой тюрьме, произошло непредвиденное. Полицейские агенты и тайные службы Бельгии умудрились в одну минуту снять со всех канализационных люков в Брюсселе чугунные крышки. И не просто с люков, и не просто крышки… Это ­было очень подлое и сволочное решение… Эти люки были совершенно незаметны, и их было огромное количество… Этакая поистине хитрожопая новомодная акция: построить все эти замаскированные под канализацию капканы в Брюсселе, автоматические ловушки и западни… Каменные ямы, овраги, могилы… Восставший народ такую подлость не предвидел и валился в темноте в эти люки, как пиратское золото — в ростовщический сундук. Многие поломали себе ноги, руки и рёбра, а кое-кто и шею.

Бомбастика тоже сорвалась в один из предательских люков, где её уже поджидали агенты мировой безопасности. Их было десять человек, и они тут же самаркандскую деву избили и изнасиловали, а затем утащили в ту самую четвёртую брюссельскую тюрьму, которая так и осталась не освобождённой. Ведь так оно и бывает: освобождаешь и разрушаешь одну тюрьму и тут же, чуть ли не сию же минуту, попадаешь в другую – ещё более тёмную, ещё более холодную, с самыми мерзкими мокрицами, с самой вонючей лежанкой и совершенно подоночными охранниками. Так что пришлось Бомбастике вспомнить в эту ночь последние слова Джека Смита, одного из самых интересных художников двадцатого века, оставившего после себя мало произведений, но зато много радости и тревоги. Вот какие это слова. Очевидец рассказывает, что 58-летний Джек, умирая от СПИДа в нью-йоркской больнице, уже в самом конце очнулся, присел на кровати и громко проговорил: «А я-то думал, что мне что-то под конец откроется!.. Хотя бы перед смертью!.. Какое-то откровение или хотя бы знак… Но нет, ничего подобного!.. Всё покрыто туманом ещё больше, чем раньше…».

Сказал – и умер.

 

 

 

7. В ЧЕТВЁРТОЙ БРЮССЕЛЬСКОЙ ТЮРЬМЕ

 

Четвёртая тюрьма в Брюсселе – старинная кирпичная крепость цвета впитавшейся в булку крови. Такую краску любил использовать в своей живописи Ротко в период крайнего отчаяния. А внутри тюрьма выкрашена в розовый цвет, от которого рвать тянет. Такую краску полюбил художник Николя де Сталь за неделю до своего самоубийства.

Есть в этой тюрьме два корпуса – мужской и женский. В мужском издевательства ради сидят женщины, а в женском – мужчины. А третий корпус отведён для умопомешанных, которые доставляются сюда и из мужского и из женского корпусов, а частенько и прямо с улицы.

Сидят в этой тюрьме по двадцать человек в каждой камере. А камера такая предназначалась изначально всего на шесть человек, как плохонькое купе.

Когда Бомбастика была брошена в эту тюрьму среди народных волнений, то все камеры были уже так переполнены, что её посадили в мужской туалет. Там в ужасающей тесноте ютились тридцать две узницы разного возраста. Бомбастика, привыкшая к лесам, полям и лугам, стала немедленно танцевать вакхический танец и петь дионисийскую песнь, чтобы не впасть в смертную тоску и гнилое уныние. Вот эта песнь:

 

Бадрульбадур!

Бадрульбадур!

Раха-раха!

Обригадо!

Охо-яхо!

Факанадо!

Бадрульбадур!

Бадрульбадур!

 

 Эта песнь и этот танец взбудоражили всех узниц в сортире, и начался несусветный галдёж. Женщины разбили двенадцать писсуаров, десять унитазов и семь умывальников, выломали из стен водопроводные трубы и стали обливать водой прибывших охранников. Тогда администрация тюрьмы решила лечить подобное подобным и затопила туалет нечистотами, так что четыре женщины утонули в моче и дерьме, а остальные принуждены были изо всех сил сражаться за свою жизнь. Они плавали в ледяной воде, перемешанной с фекалиями, до тех пор, пока с помощью разбитых унитазов не выломали дверь, ведущую в коридор, и таким образом вырвались из сортира. Но в коридоре их уже поджидал отряд охранников с деревянными палками и слезоточивым газом. Бомбастику били прицельно по ушам, по пяткам и по локтям, чтобы парализовать, а заодно и чтобы следов не осталось.

Через полчаса после избиения она пришла в себя на бетонном полу изолятора. Там, сидя друг у друга на головах, находились ещё девять женщин. Настроение у всех было подавленное, а тела смердели аммиаком и экскрементами. Две полуголые дщери не могли сдержать слёз. У пожилой женщины в разорванном шёлковом платье началась тяжёлая истерика с гримасами и конвульсиями. Ещё одну благовоспитанную даму с бриллиантом на шее сотрясала дикая рвота.

Контуженная Бомбастика спросила, словно она была господин Чинг Чанг:

- Кто вы такие и как вы здесь очутились?

Женщина в изящных очках, но обнажённая по пояс и вся покрытая фурункулами, ответила:

- Мы академики из университета, с искусствоведческого факультета. Вчера вечером мы праздновали двойной день рождения Шарля де Костера и Фелисьена Ропса и вдруг увидели горящие машины на улице. Мы спонтанно примкнули к восстанию, но были остановлены армией, избиты, изнасилованы и брошены в эти застенки.

 Тогда, чтобы немного взбодрить своих новых товарищей, Бомбастика прочитала им короткую лекцию под названием:

 

О ЖЕСТАХ МЁРТВЫХ ПОЭТОВ

 

1.

Бунтовщик, один из самых умных, сказал мне в Париже: «Сегодня к искусству нужно относиться так, как относились к нему пролетарии в девятнадцатом веке. То есть попросту не замечать его.»

Как можно было с этим не согласиться? Искусство, поэзия, философия, религия, некогда открывавшие народам их исторические вершины и пропасти, превратились ныне в спектакль или в частные упражнения. Раньше на поэтов и их песни можно было наткнуться на улице, как на баррикаду. Сейчас на их поэтических чтениях натыкаешься только на мятные пряники и уксус. Если мы используем слово «спектакль» для определения экстремальной фазы капитализма, когда всё выставляется в своей отделённости от себя, тогда не замечать искусство – самое здоровое к нему отношение.

Но что это, собственно, значит – не замечать? Попросту игнорировать его, закрыть глаза на шумное и вездесущее присутствие этого чудища нормальности, превращающего любой живой мозг в застывший воск? Нет. Не замечать искусство – это значит бросить вызов тем нормализованным формам, в которых оно сейчас существует. Плевать на искусство. Издеваться над ним. Высмеивать его. Не подчиняться ему. Дезертировать из него. Противодействовать ему как слон или как мышь. Делать свою собственную жизнь искусством, отрицая тем самым фальшивую законченность произведения. Последним историческим явлением, находящимся в здоровых отношениях с искусством был панк – разумеется, в своих крайних, то есть наиболее плебейских и интенсивных проявлениях. Панк был попыткой создания поэтической формы жизни — в активном сопротивлении спектаклю.

Как сказал герой одной очень хорошей книги: «Разве вы не понимаете, что любая полноценная жизнь означала бы конец искусства?» А вот как он продолжает свою мысль: «Если извлечь смысл изо всей поэзии, тогда ты вдруг обнаружишь в ней безоговорочное отрицание всех существующих правил и законов, на которых стоит общество, которое этой поэзией восхищается.» И дальше: «Стихотворение со своей тайной отрицает смысл мира, как он существует в ежедневных словах, и этот смысл улетает, будто воздушный шарик».

И герой подводит итог своему размышлению: «Красота должна стать беспощадным и жестоким ниспровержением.»

 

2.

Мёртвые поэты хорошо знали, что одних стихов недостаточно. Вернее, они понимали, что поэзия продолжается в жестах — в действиях, вылазках, хохоте, анонимности, выстрелах, полёте камней, поцелуях и оплеухах. Поэты когда-то умели жить опасно.

Что такое пощёчина, данная Мандельштамом Алексею Толстому? Это удар, нанесённый поэтом литератору. Мандельштам знал, что поэзия не имеет ничего общего с презренным делом литературы. Литераторы – это те, кто едят с ладоней властителей, но, говорит Мандельштам, «власть отвратительна, как руки брадобрея». И он даёт пощёчину сталинскому романисту.

Катулл прокричал однажды себе, Цезарю, римской толпе и самому Игги Попу: «Quid est, Catulle? Quid moraris emori?» Этот крик – нечто другое, чем кинжал Брута, но не менее острое, не менее занесённое. И направлен он был в самое сердце бессердечного мира.

Мы знаем, что Архилох носил поэзию на кончике своего копья.

Хайнер Мюллер писал о себе в стихах, что он – ничто в сравнении с поэтом и вором Вийоном, которому негде было голову преклонить. Эти строки Мюллера — не просто совестливые стихи, а резкий жест отказа от себя. Прекрасный и резкий жест в сторону свободы.

Русские футуристы – великолепная банда наглецов с раскрашенными рожами, которые проплыли в ладье по Волге, крича дикие слова усталым людям на берегу. Без этого жеста русский футуризм не понять.

А вот жест Пессоа: «Предчувствие носилось в весеннем воздухе. Уплыть бы с пиратами, сбросить костюм культурного человека. К чёрту! Долой!»

Хлебников ушёл в степи от чекистского террора, от литературы, от сволочи, от дураков, потому что этого требовала поэзия. И с поэтом сама поэзия ушла в пустыню, как во времена Меджнуна.

Ленц неустанно совершал неловкие, странные, восхитительные жесты, бесившие всех господ с «хорошими манерами», включая Гёте.

Артюр Рембо, оскорбив парижских стихотворцев, исчез в Африке. Это был скрежещущий жест.

Артюр Краван, насмеявшись над европейской культурной элитой, а заодно и над всеми авангардами, пропал в Мексике. Исчезновение – прекраснейший и опаснейший  поэтический жест, восхищавший Бланки и Ницше.

Но Уоллес Стивенс, который был директором страхового сообщества и считал поэзию своим частным делом, тоже был настоящим поэтом. Почему? Не только потому, что, как сказал Лев Толстой, «противоречие между внутренней и внешней жизнью человека есть вернейший признак истины». А ещё и потому, что Уоллес Стивенс знал, что поэзия – это преступление против страхового сообщества. И ему доставляло удовольствие это преступление совершать.

Антонен Арто нарисовал ясный и чёткий «иероглиф» поэтического жеста. Он сказал, что художник должен быть подобен тем еретикам, которых сжигали на кострах, но они, уже привязанные к столбу, продолжали подавать знаки толпе. Можно представить себе эти знаки: телодвижения, гримасы, звуки, ругательства, подмигивания, свист, шёпот, высунутый язык… Конвульсия свободы!

Поэтические жесты бывают разные – нежные, буйные, изящные, дикие, элегантные, неуклюжие, необузданные, сдержанные… Но все они обязательно направлены на то, чтобы прервать цивилизованное, нормальное, обыденное, пошлое, пронизанное властью течение дней и вещей. Жест поэта разрывает покровы, открывает зияние внутри мерзкой ткани под названием «общество», обнажает под этой тканью великолепное тело, волосы, рану, плоть, жизнь, пот. Поэт – это тот, кто своими словами и жестами разрушает стену, отделяющую Рай от Ада. Поэт – это тот, кто имеет преступные, неприличные, неуправляемые и опасные жесты.

Вступить в бой со спектаклем сейчас как раз и означает – стать преступником и бунтовщиком против тотальной нормализации, против мировой мелкой буржуазии, против самого трусливого и послушного в истории человечества. И поскольку, по слову философа, весь мир сейчас стал музеем, где никакие вещи уже невозможно использовать, то в жесте бегства из музея, в сопротивлении этому музею, в профанировании его, в бунте против него – только там мы и встречаемся с настоящей поэзией, только там и обнаруживаем поэтическое событие.

Нужно постоянно припоминать жесты мёртвых поэтов, нужно использовать эти жесты в сегодняшней борьбе, нужно смехотворно и восторженно подражать этим жестам, как Дон-Кихот подражал рыцарским жестам, как князь Мышкин разбивал вазу в генеральском доме, как ситуационисты бросили на пол супницу в гостиной философа Лефевра, как революционер, хохоча, закричал с якобинского эшафота: «Да здравствует король!». Тот, кто сжигает сейчас машины в Брюсселе, кто разбивает витрины избирательных участков и банков, судов и школ, кто проходится молотком по окнам капитала, одним словом, тот, кто атакует спектакль и экономику, контроль и полицейский порядок, кто «пляшет на головах королей» — именно он, именно она — оказываются сегодня подлинными преемниками мёртвых поэтов и их открытий. Мы знаем, что сначала власть разрушила сообщества свободных существ, а теперь она пытается окончательно разрушить воображение, способное представить себе свободное сообщество. Стихи и жесты мёртвых поэтов – это техники сопротивления, орудия борьбы с этим разрушением.

 Знать и понимать стихи мёртвых поэтов невозможно без понимания их режущих жестов. Эти жесты – продолжение, а часто даже и завершение их поэзии.  

 

3.

Выражаясь другими словами, то, что сейчас необходимо – это утверждение поэтического статуса человека на Земле. Можно сказать и так: необходим уход от «человека», который  окончательно забыл о своём поэтическом статусе. Уход к пиратам, к зверям, к цыганам, уход в «Индию духа», то есть в атакующее воображение, в бунт, а неповиновение, в гражданскую войну против глупости. При этом можно писать стихи, а можно их и не писать. Очевидно, однако, одно: утверждение нашего поэтического статуса на Земле не имеет ничего общего с «нормальной» литературной деятельностью, с отвратительной профессией литератора, с принадлежностью к жалкой касте торговцев знаками препинания.

Что объединяет поэтов со стихотворцами? То же, что слона с Бернардом Шоу – у обоих есть борода, за исключением слона.

 

 Бомбастика закончила свой доклад. Раздались громкие крики одобрения. Несмотря на ужас изолятора, женщины восприняли лекцию с восхищением. Рыжая девушка с исцарапанной щекой спросила:

- А какой поэтический жест мы можем использовать сейчас, чтобы освободиться и вырваться отсюда?

Превозмогая тесноту, Бомбастика встала во весь рост и сказала:

- Сейчас вы этот жест увидите!

И она стала изо всех сил молотить кулаками по железной двери изолятора.

Вскоре послышался голос надзирателя:

- Чего надо, сучье племя?

- Профессор славистики умер! Открывай! – заорала Бомбастика.

Послышались звуки тюремного ключа, вставляемого в замочную скважину. Бомбастика вся подтянулась и шепнула женщинам-филологам: «Сейчас! Смотрите!».

Дверь приоткрылась.

Тогда Бомбастика запела:

 

Ах ты, яблочко,

Куда котишься,

Попадёшь в компот –

Обхохочешься!

 

Прежде какали мы

Бриллиантами,

А теперь мы живём

Арестантами!

 

Куда, яблочко, спешишь,

Куда котишься,

Никогда ты домой

Не воротишься!

 

Лагерь тут, лагерь там –

Сны стигийские,

Молодцы стерегут

Нас бельгийские!

 

Ах ты, яблочко,

Покатилося,

Ах ты, девочка

Заблудилася!

 

Нету мамочки, нету папочки,

И пропали домашние тапочки!

Ох ты, времечко мессианское!

Ох ты, семечко хулиганское!

 

Надзиратель прямо глаза выпучил на орущую бестию.

Тут она засунула руку себе во влагалище и ловким движением извлекла оттуда пилочку для ногтей.

- Смерть сукам! – закричала Бомбастика во всю глотку. И нанесла несколько страшных ударов пилочкой.

У надзирателя одна дыра образовалась прямо в кадыке. Другая – в форменной фуражке. А третья – в сердце.

Но тут под ногами Бомбастики сработало секретное устройство: тюремный канализационный люк распахнулся. У тюремных властей воображения хватило ровно настолько, чтобы рабски следовать общему плану спецслужб и полиции: открывать канализационные люки повсюду и низвергать туда восставших плебеев. Так что Бомбастика тут же полетела вниз головой прямо в руки агентов секретных служб, которые прибыли в Брюссель со всего света – из Италии и Армении, Ирландии и Китая, Таиланда и США, Индии и Турции, Колумбии и Германии – специально, чтобы схватить и обезвредить знаменитую самаркандку.

 

Она долго билась в стальных руках агентов. А потом замерла и спросила:

- Вы что, хотите меня наказать?

- Да, — сказали они ей.

- Но это же совершенно невозможно, — проговорила она тихо.

- Почему же невозможно? – захихикали агенты, наглея.

- По очень простой причине, — ответила Бомбастика. – Дело в том, что я, как и все настоящие философы, не верю ни в какое наказание.

 

 

 

8. ЗАКЛЮЧЕНИЕ, ДОПРОС И БЕГСТВО

 

Бомбастику посадили в самый глубокий и тёмный каземат Бельгии. Но сперва четверо армейских гинекологов забрались ей во влагалище и вытащила оттуда все инструменты, которые она там хранила и с помощью которых могла сопротивляться. Они вытащили оттуда всё-всё-всё, даже некую железную пуговку, даже кручёный волосок, оставшийся там от какого-то любовника. Потом они вырвали ей щипцами передние зубы, чтобы она не могла кусаться.

Они хотели посеять в ней страх и смятение. Они держали её под светом тысячеватной лампы день и ночь. Они приковали её к койке и щипали её за соски и волоски. Они вливали ей в ноздри какие-то касторовые капли, от которых она чихала, плакала, блевала и беспрестанно какала два дня и две ночи. Они щекотали ей пятки, они садились ей на лицо, они выкручивали её клитор, они кормили её нафталином. Они проникли в её сны и населили их пауками, школьными учителями и проваленными экзаменами.

Агенты всех мировых спецслужб допрашивали её 24 часа в сутки. Вот протокол последнего из этих допросов.

 

АГЕНТ. Вот ты значит какая-растакая Бомбастика. Ну-ну-ну… Ты что же думаешь – ты героиня?

БОМБАСТИКА. Чушь. Разве ты не знаешь знаменитые слова Прудона: «После тиранов самыми смехотворными существами на свете являются герои»?

АГЕНТ. Ах вот как! Ну что ж, если ты не героиня, тем хуже для тебя. У тебя тогда должно быть очень скверное настроение.

БОМБАСТИКА. Ещё одна чушь. Существуют только два настроения, соответствующих блеску жизни: божественная радость бытия и грусть, что ты эту радость утратил. Все остальное – черви и психология.

АГЕНТ. В Брюсселе идёт дождичек, как на даче. Дамы гуляют с зонтиками. А ты здесь, как глиста на солнце. И ты будешь здесь ещё сто миллионов лет, пока солнце не погаснет.

БОМБАСТИКА. Врёшь, собака. Я убегу от вас и буду опять нападать на ваши участки, и радоваться луне.

АГЕНТ. Ты – падло, террористка, ты недостойна видеть светило. Ты – убийца и мелкая гнусь человечества.

БОМБАСТИКА. Я всегда презирала вас за то, как вы используете язык. Вы называете «террористами» всех своих врагов без разбора, и вы объединяете рабов и господ под именем «человечество». А я говорю о «гражданской войне» и придаю этому термину фундаментальное и поэтическое значение. Я говорю о «гражданской войне», чтобы поднять её до наивысших форм интенсивности, которые соответствуют моему утончённому вкусу.

АГЕНТ. У тебя нет никакого вкуса, проститутка, ты ходила по улицам голая, как пьяная блядь или наркоманка. Ты – патологическая шлюха и маниакально-депрессивная рвань.

БОМБАСТИКА. Ваши одежды – это признание ваших грехов и несовершенств. А у меня нет грехов и я совершенна. Поэтому я хожу голая.

АГЕНТ. Ты – коммунистка, сука.

БОМБАСТИКА. Я называю «коммунизмом» ту форму жизни, которая пестует и доводит до максимальной интенсивности гражданскую войну в пределах Империи.

АГЕНТ. Кто научил тебя, тварь, всем эти словечкам и идеям?

БОМБАСТИКА. Ты назвал меня «тварью» в дурном смысле. Но я действительно есть тварь, отказавшаяся от позорной клички «человек». Ваши аппараты постоянно производят и уточняют «человека», а я выскочила из человечества и никогда в него не вернусь. Что же касается того, кто меня научил этим словечкам и идеям, то у них нет авторства. «Автор» — это такая же ложная категория, как и «человек».  Меня в моих экспериментах ведут не авторы, а поиски мудрости. Ибо, как сказал один из мудрых, нет на свете более ценных вещей, чем святость, здоровье и мудрость.

АГЕНТ. Век тебе, сука, не видать здоровья! Это уж я тебе обещаю! А святости мы тебя уже лишили нашими хуями.

БОМБАСТИКА. Я не в твоих руках, дурак. Дырявы твои лапы. И немощны ваши хуи. Лучше бойся моей пизды!

АГЕНТ. И это ты угрожаешь мне пиздой?! Ты, мразь?! Ты, ебёна дыра?! У-ха-ха! Сука! Блядь вонючая! Я тебе сейчас эту пизду в гоголь-моголь взобью! Я тебе твою пизду в решето превращу… Я твою пизду собакам отдам!!!

 

И агент немедленно начал приводить свою угрозу в исполнение. Он взял молоток и стал забивать длинные гвозди в пизду Бомбастики. Он пыхтел и приговаривал: «Ты, блядь, теперь не Бомбастика, а Исус Христос… Ты теперь Исусе, а не Бомбастика…». Бомбастика, впрочем, только хохотала да попукивала. Она сразу сообразила, что этот агент – размазня. Гвозди его почем-то не вбивались, а гнулись и ломались, а молоток дико плясал в кулаке.

Тут он снял штаны и залез на голую окровавленную Бомбастику. Он вставил свой мизерный член в её прекрасную разверстую щель. Он хотел выебать её изо всех сил, но не тут-то было. Бомбастика напряглась, сделала некое телодвижение и всосала агента своими половыми губами целиком и полностью. Снаружи осталась торчать только его правая рука, а всё туловище и голова были проглочены пиздой Бомбастики, как кит глотает всякий планктон.

Глядя на беспомощную руку агента, Бомбастика приказала:

- А ну-ка отвяжи меня от этой долбаной койки.

Рука немедленно её отвязала.

- А ну-ка дай мне свой пистолет, — снова приказала Бомбастика.

Агент порылся в своих карманах и извлёк на божий свет новенький пистолет. Бомбастика взяла его и сказала:

- А ну-ка прикажи открыть эту камеру.

Агент, сидя в пизде, приказал надзирателю, стоящему в коридоре, открыть камеру.

Тогда Бомбастика, угрожая всем остальным агентам и надзирателям пистолетом, выбралась прочь из четвёртой брюссельской тюрьмы на воздух.

Стоя на улице, обдуваемая ветерком, она снова напряглась и выплюнула агента из своей пизды.

- А ну-ка убирайся вон! – закричала она изо всех сил.

И агент, потрясённый и весь испачканный, побежал от неё, как будто она была всесильным Буддой, Фаустом или Балдой из пушкинской сказки, а он – слабосильным чёртиком.

А самаркандка пошла на вокзал, села бесплатно на крышу поезда и укатила в Берлин.

 

По дороге, засыпая, она думала: «Агамбен прав: необходимо как можно скорее остановить государственные и общественные аппараты, занимающиеся производством человечества. Нужно быть не человеком, а пиздой, сверх-марионеткой, зверем, чучелом, сорвиголовой, бабушкой или зубочисткой Алистера Кроули, только без его жлобства. Нужно быть никем и всем, но только не человеком, о котором пишут в газетах. Нужно, как сказал Иисус, быть прохожим. Нужно ничего не просить, ничего не писать, ничего никому не объяснять, а только воровать, вопрошать и готовить вкусный десерт. Нужно играть языком и смыслами, как песком или чесноком. Нужно, как сказал Делёз, следовать своей линии бегства».

И, погружаясь в какой-то бредовый сон, она прочитала самой себе стихотворение, которое помнила с детства:

 

Танцует тот, кто не танцует –

Ножом по рюмочке стучит.

Гарцует тот, кто не гарцует –

С трибуны машет и кричит.

 

А кто танцует в самом деле,

И кто гарцует на коне –

Тем эти пляски надоели,

А эти лошади – вдвойне!

 

А потом ей ни с того, ни с сего приснился господин Чинг Чанг, залезший к ней в задний проход и пытающийся выбраться из переднего. Но эта операция ему почему-то никак не удавалась.

Впрочем, сон был не слишком-то приятный.

 

 

 

9. КОНЦЕРТ В БЕРЛИНЕ

 

Ташкент – город хлебный, а Берлин – культурный. Великих артистов в Берлине больше, чем тараканов в романе Фёдора Сологуба «Мелкий бес». 15 августа 20012 года в «Театре Геббеля» состоялось выступление одной такой великой артистки по имени Пичес. Концерт назывался:

 

 «PEACHES DOES HERSELF».

 

Бомбастика слыхом не слыхивала об этой Пичес. Перед «Театром Геббеля» она оказалась совершенно случайно, бродя по Берлину и разговаривая с самой собой, как жертва доктора Мабузе. Но, уже оказавшись, тут же подумала: «Пойду-ка я на этот концерт! Давно я не была на концерте!»

Уже перед входом в театр бездомной, замёрзшей и голодной Бомбастике стало очевидно, что Пичес – певица-интеллектуалка и восходящая звезда международного класса. Это было ясно по собравшейся публике. Тут были сплошь представители творческих профессий – молодые сытые дизайнеры, молодые раскормленные художники, молодые подпитые писатели, молодые закусившие музыканты, молодые подгулявшие журналисты, молодые и не очень молодые отоспавшиеся критики и кураторы. Одним словом, творческая интеллигенция сегодняшнего дня. Слышалась французская, испанская, английская, итальянская, ну, и конечно, немецкая речь. Прямо на улице стоял стол, покрытый белоснежной скатертью, а на нём – красное и белое вино, свежие бутерброды, лимонад, пиво, фрукты какие-то. Одним словом: плати монету и кушай. И возбуждённая предстоящим зрелищем публика кушала, пила и беседовала в своё удовольствие перед представлением, обещавшим неизгладимое впечатление.

Бомбастике удалось проникнуть в зал без билета. Контролёры в дверях тоже были молодыми интеллигентами и даже представить себе не могли, что в эту благонадёжную толпу затесалась безбилетная бестия. Бомбастика запросто проскользнула в театр с какими-то воркующими юношами и девушками.

И вот при полном зале занавес раздвинулся.

Раздались оглушительные рукоплескания.

Послышалась музыка.

Пичес появилась на сцене в лифчике и трусиках.

Это было нечто вроде изощрённого мюзикла. Сценография и костюмы тоже были весьма продуманы.

Как бы определить эту Пичес? «Peaches» значит «персики». Так вот, она не была грандиозным, истекающим соком персиком с озера Иссык-Куль. И диким персиком с Сицилии она тоже не была. Она была хорошо упакованным промышленным персиком. Ясно? Она не была пьяным кораблём или пиратской шхуной, не была индейской пирогой или плотом с сумасшедшими. Она была уютным туристическим теплоходиком с бассейном и шезлонгами.

В целом, несмотря на пару весёлых песенок, представление было удивительно гадким и гладким. Гладким, как лубрикант на члене покойного президента Ричарда Никсона. Гадким, как пердёж мёртвого Сальвадора Дали после московского «Макдональдса». Гадко-гладким, как резиновые перчатки знаменитого издателя Гастона Галлимара, когда он залезал ими в жопу министра культуры Мальро. Понятно?!

Скажем без увёрток: этот концерт был не чем иным, как занудным порно для интеллигенции. Поэтому-то Бомбастика и пришла в ярость. А поскольку сильные аффекты побуждают к действиям, то она и начала действовать. Был там один музыкальный номер, где эта самая Пичес в американской шляпе фальшиво зазывала людей на сцену. Но никто, разумеется, не смел и думать не думал. Лишь Бомбастика посмела и полезла шутки ради.

На сцене она показала публике свою великолепную жопу, исполосованную нагайками агентов со всего света, немножко поплясала с певичкой, а потом сорвала с неё американскую шляпу. Пичес заметно струхнула. Тут Бомбастика вырвала у неё микрофон и пропела в него единственную песенку, которую хранила её подорванная тюремными лишениями память и которая звучала примерно так:

 

Ко-ку-рю-ка-ки-кё-кекс!

 

На самом деле, как открыл ещё Блез Сандрар, это даже не песня, а единственное слово марсианского языка. 

После этого Бомбастика хотела ещё поплясать, но тут из-за кулис выскочили то ли артисты, то ли технические работники. Тогда Бомбастика спрыгнула со сцены и благополучно вернулась на своё место. Никто её не тронул.

Представление продолжалось — гладко и гадко.

А потом был настоящий добропорядочный антракт, как во времена Сары Бернар. Публика снова пила лимонад, ела пирожные и поглядывала на Бомбастику с тупым неудовольствием.

Сразу после начала второго отделения ей стало абсолютно нестерпимо. Концерт сделался бездарен, как постельные позы марксистских академиков. Все проявления радости, обнажённости и неповиновения были тщательным образом выщипаны и выбриты.

Время текло… Бомбастика стала свидетельницей его протекания. Следила, как надувается, вспухает почка, проклёвывается листок, наливается пенистой влагой плод, как солнце окрашивает его в великолепный цвет… Но тут же на её глазах этот плод лопнул, и она поняла, что это был никакой не плод, а мерзкий розовый пузырь американской жевательной резины, который мог обмануть только молодых дизайнеров и журналистов, но не её – бывшую узницу 34-х тюрем, тварь, стриптизёрку и хулиганку.

Бомбастика почувствовала, что она превращается в мистика. Ведь что такое мистик? Мистик – это такое существо, чьи чувства постоянно просачиваются в интеллект, и уже непонятно – где интеллект, а где чувства. Бомбастика вдруг стала мистиком посреди этого пошлейшего концерта и начала истошно орать «браво, браво!» в самых неправильных местах. Эти крики оказались громче пения Пичес, громче оглушительной электронной музыки. Восходящая международная звезда вздрогнула и со сцены взглянула на самаркандку с нескрываемой ненавистью. Тут Бомбастика замахала ей руками, непристойно загибая пальцы. В это время к ней уже бежали администраторы и интеллигентные контролёры, но хулиганка перехитрила их и снова вспрыгнула на сцену. В неописуемом припадке инфантилизма и деградации она стала оскорблять публику и призывать её к бунту. Но эту толпу ничто уже не могло разлучить с приличным поведением и полицейской ответственностью, ничто и никто – ни чума, ни Чингиз-хан, ни коитус. Поэтому Бомбастика заметалась на сцене в чистой панике, круша декорации.

Тут чьи-то руки повалили её на пол, а разъярённая Пичес принялась пинать её своими острыми сапожищами. Но Бомбастика всё-таки умудрилась схватить длинный пластмассовый член, который в качестве театрального аксессуара торчал у Пичес между ног. Член отвалился. Бомбастика засунула его себе в пизду и стала ожесточённо дрочить.

Вдруг из пизды вырвалась мощная струя свекольного сока. Даже Бомбастика поразилась: откуда сок? А он всё хлестал и хлестал прямо в зал, так что зрители впали в исступление. Они кричали «ох!» и «ах!» и трещали, как китайские хлопушки. Они захлёбывались, хрипели и снова верещали. Когда же свекольный фонтан иссяк, из дыры ударил гранатовый сок. Он залил всю сцену, запачкал стены зала и даже достиг потолка. Тогда разъярённые администраторы принялись рвать самаркандку на части, как менады Орфея.

Она всё же вырвалась и побежала. Спрыгнув со сцены, с оглушительным грохотом распахнула массивные двери, ведущие в фойе. Двери сорвались с петель и рухнули, как иудейский Храм. За нею бежали юнцы, угрожая судом и полицией.

В Берлине стояла ночь.

Возбуждённая и счастливая, всё ещё истекая соком, Бомбастика направилась в Кройцберг, надеясь призвать панков и местную богему к немедленному восстанию. Однако там, как и во всём городе, было умопомрачительно мирно. Брюссель не повторился. Мелкие берлинские гедонисты и пресыщенные каламбуристы сидели в своих барах и кнайпах, как мухи на яйцах. Где же ты, немецкое затонувшее золото – великаны и карлики могучих лесов, рейнские удальцы, синеглазые королевы и кузнецы, бесшабашные люди?

Бомбастика осознала, что ей ничего не остаётся, как действовать на свой страх и риск. Тогда она запустила руку в мокрое влагалище, где в запредельной глубине хранила старинную золотую зажигалку, подаренную ей много лет назад в Лондоне знаменитым художником Дэвидом Хокни, которому она позировала в обнажённом виде. Зажигалочка щёлкнула – взвился голубой огонёк. Бомбастика запела:

 

Дорогой и дорогая –

Дорогие оба!

Дорогая дорогого

Довела до гроба!

 

По данным газеты «Тагесшпигель», в эту ночь в Берлине сгорело по меньшей мере сто двадцать семь Мерседесов-Бенц и одиннадцать BMW.

 

 

 

10. В КРУГУ ВАРВАРСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

 

Из Берлина Бомбастика отправилась в Гамбург, а оттуда морским путём – в портовый город Марсель.

Там она остановилась на рю Жимболо, в доме своего старого приятеля Пьера Рюка-Дюмазю.

В последние два-три года своей жизни 87-летний Рюка-Дюмазю не появлялся на людях без ватных затычек в ушах. Из-за этих затычек он частенько не слышал, что ему говорили окружающие. Выглядело так, что он и не желает их слышать. Когда его спрашивали, почему он вставляет эти затычки, Рюка-Дюмазю обычно отмалчивался или отмахивался.

Но вот приехала Бомбастика, искупалась под душем, села голая на постели Рюка-Дюмазю и стала теребить его ягодицы. Они выпили белого вина и закусили шампиньонами. Бомбастика сказала, что ей нравятся затычки Рюка-Дюмазю и что она хотела бы иметь такие же. На этот раз старый Пьер не отмахнулся от собеседницы, но пояснил.

- Люди, — сказал он, — открывают глаза утром и закрывают их перед сном. Рот они открывают, когда едят или говорят. Но уши у бедолаг всегда открыты и через них в головы постоянно влетает шум, голоса и всяческая дребедень. Поэтому люди старятся и умирают.

 

Стены его крошечной квартиры были сплошь покрыты полками. Но помещались на них не книги и даже не пластинки, а пожелтевшие старенькие журнальчики – маргинальная самиздатовская продукция на разных человеческих языках. Множество тоненьких и не очень тоненьких брошюр — не только из Европы и США, но и из Японии, Канады, Латинской Америки, Мексики и даже Мадагаскара… Некоторые из изданий были посвящены пощёчинам и оплеухам, другие – детским играм и оскорблениям, третьи – инцесту и чревовещанию, четвёртые — цареубийству, некоторые – тропическим паукам, другие — средневековым сектам, некоторые – половым сношениям с животными, другие – садомазохизму и искусству поцелуев, ну и т.д. Пьер Рюка-Дюмазю собирал эти издания уже больше шестидесяти лет.

Истинной жемчужиной его коллекции был журнальчик под названием «Фуф!!!», выходивший в Париже, а затем в Монреале, в период с 1971 по 1997 год. Сей журнал был органом загадочной литературной группы, известной как Варварские Писатели. Основателем группы и журнала считался Иктор Юго – никому не известный парижский консьерж, который начал свою карьеру писателя в мае 1968 года. В те самые дни, когда студенты строили баррикады и сражались с полицией на улицах французской столицы, консьерж Иктор Юго забаррикадировал вход в дом, за которым он должен был следить и содержать в порядке. Баррикада была возведена именно против буржуазных жильцов этого дома. Юго забаррикадировался ни чем иным, как книгами. В основном это были классики французской литературы: собрания сочинений Стендаля, Бальзака, Виктора Гюго, Флобера, братьев Гонкур, Мопассана, Андре Жида, Франсуа Мориака… Эти тома он предваритетельно изъял из книжного магазина, находившегося в том же самом доме на рю Вольмер. Теперь в этот дом можно было проникнуть только через окно консьержа Иктора Юго.

В те же майские дни забаррикадированный дом был превращён в штабквартиру нового литературного направления. Сюда стекались тёмные личности, приносившие с собой со всех концов города книги французских классиков. Но книги не были предназначены ни для продажи, ни для обмена, ни для чтения. Варварские Писатели, столпившись во внутреннем дворике дома, исступленно мастурбировали в тома Ламартина и Мюссе, пачкали испражнениями страницы Шатобриана и Меримэ, мочились на редкие издания Александра Дюма и Бомарше. Они не щадили никого из национальных авторов, даже «проклятых поэтов». В первом номере «Фуф!!!», в своём манифесте, члены группы утверждали, что именно таким образом они учились писать и мыслить по-новому, по-варварски. Коллектив Варварских Писателей состоял в основном из пенсионеров и представителей рабочих профессий – официантов, мусорщиков, слесарей, санитаров, строительных рабочих, судомоек, домохозяек. Впрочем, судя по публикациям в журнале, в группу входили и проститутки из Сен-Дени, и бывшие заключённые, и иммигранты из Африки, а также некоторые мелкобуржуазные и люмпенские элементы.

Главной целью Варварских Писателей было разрушение литературы, которую они считали одним из аппаратов власти. Но что значит «разрушение литературы»? Варварские Писатели отвечали на этот вопрос по-своему, по-варварски: отказаться от письменности, перепутать все нарративы и стили, соединить «Трёх мушкетёров» с Талмудом, шаманскими причитаниями и «Песнями Мальдорора», а также и с кошачьими воплями, с площадной бранью, с пыхтением паровоза и со сказками братьев Гримм. И чтобы в этой смеси было побольше анекдотов, кулинарии, народной медицины и бразильской музыки. Одним словом, делать с литературой примерно то же, что делает с ней дряхлая бабушка, которая рассказывает новорожденной внучке истории перед сном и включает в эти истории всё, что хранится в её сумеречной голове: личные воспоминания, чужие рассказы, всякую чушь, басни, недомогания, книги, считалки, дребедень, практические советы… Только делать это ещё более радикально, чем бабушка, более одержимо и последовательно!

Любимыми литературными героями Варварских Писателей были Симплициссимус и Кандид. Любимых авторов у них вообще не было. Стиль журнала «Фуф!!!» колебался между двумя полюсами: чаще всего он напоминал бессвязные речи, которые пьяный деревенский дурачок обращает к молчащему мудрецу, но иногда переходил в шёпот мудреца, проговаривающего на ухо идиота слова невероятной силы. 

Начиная с 1973 года «Фуф!!!» стал печатать материалы не только на французском, но и на португальском, итальянском, испанском и болгарском языках. Вскоре последовали и немецкие, греческие, английские и даже украинские публикации. Главным условием, предъявляемым к авторам, было активное неприятие мира и духа литературы. Это неприятие могло выражаться по-разному: в физических атаках на писателей и критиков, в поджогах редакций и издательств, в актах вандализма и просто конвульсиях. «Фуф!!!» был непримирим ко всем профессиональным словоложествам, а также к истории литературы и литературным побирушкам. Например, когда небезызвестный издатель русскоязычного парижского альманаха «Мулета» Толстый  попытался втереться в группу и опубликовать в «Фуф!!!» свою статью против истеблишмента, его самого бросили в ванну с прокисшим вином.

Излюбленным занятием Варварских Писателей было жестокое и сумасбродное осмеивание всех респектабельных и новомодных социо-культурных явлений. В своих выпусках «Фуф!!!» яростно и самозабвенно зубоскалил над лакановским психоанализом, «новым романом», «новыми философами», кибернетикой, «авторским кино», постмодернизмом, а также изливал потоки самых детски-разнузданных оскорблений на Уильяма Берроуза, Роберта де Ниро, Ноама Чомского,  «Пинк Флойд», Джима Джармуша, Сальмана Рушди, Роберта Раушенберга и Ким Бассинджер. Так, например, Берроуза обзывали «главным вакуумным пылесосом США», а Элизабет Тэйлор – «мыльным пузырём с двумя помятыми сосками». Конечно, с величайшим старанием поносились и все политические деятели и партии – как правые, так и левые. О своих политических симпатиях  авторы «Фуф!!!» предпочитали молчать или просто пачкали страницы журнала блевотиной. В одном из текстов мимоходом упоминалась паника – как единственное живое начало всякой политической деятельности, и дебильный хохот – как главный политический жест. 

В 1977 году журнал опубликовал важный текст, озаглавленный «Возвращение на свалку из пустыни». Под «свалкой» здесь подразумевался сырой и грубый источник варварского письма – бабушкино косноязычие, а под «пустыней» — мертвенный пейзаж профессиональной литературы. В обычном для журнала беспардонно-яростном стиле некто Коко Бамбуко заявляла, что литература должна твориться только анти-литературными людьми, то есть вагабундами и сиротами, а политика должна перейти в руки тех, кто ворует кирпичи и потрошит треску. Текст был написан на дьявольской смеси английского, уйгурского и идиша, и безусловно попахивал кретинизмом, безграмотностью и бездарностью. Но у Бомбастики этот текст вызвал прилив бешеного энтузиазма.

Выпуск 1985 года был посвящён одной теме: как поступать с книгами? Тут высказывались разные точки зрения: 1. Строить из книг временные жилища и отапливать их теми же книгами, 2. Читать книги вслух, постоянно перевирая всё, что в них написано и тем самым изощрять своё воображение, 3. Собрать все когда-либо напечатанные книги, построить из них громадный храм, а затем сжечь его, чтобы раз и навсегда завершить работу Герострата, 4. Отдать книги животным на их полное усмотрение, 5. печатать книги, но никогда их не читать, 6. Читать их, но поступать всегда вопреки тому, что в них написано, 7. Устроить книгам нечто вроде Вальпургиевой ночи и там уже решить их окончательную судьбу.

В начале 1990-х группа Варварских Писателей перебралась из Франции в Канаду. Последние четыре выпуска «Фуф!!!» вышли в Монреале, а члены группы, недолго думая, основали коммуну где-то в Новой Скотии. Согласно некоторым слухам, коммуна выращивала фазанов и занималась производством козьего сыра, а заодно погрузилась в поиски бытийственных истоков прачеловеческого языка. Члены коммуны увлечённо изучали лингвистику Бенвениста и мифологические исследования Дюмезиля, а также работы французского этнолога Пьера Кластра. Есть сведения, что в коммуне говорили на странной смеси японского и пиджин-инглиш, но предпочитали чистый язык жестов. Днём члены коммуны предавались свободному труду, играм и созерцанию, а по ночам пили самогон, ели из общего котла кушанья разных народов, а затем танцевали и прыгали через огромный костёр, сопровождая эти действия козлиными воплями. Местные жители отзывались о членах коммуны положительно, как о людях отменно вежливых, дружелюбных и особенно расположенных к бездомным кошкам, старикам и бродягам.

Лучший и самый толстый из монреальских выпусков «Фуф!!!» был посвящён тюремной литературе. По всей видимости, Варварские Писатели относились с большим уважение к знаменитому Жаку Месрину, который в своё время навёл ужас на тюремные и полицейские власти Канады, дерзко бежав из тюрьмы особо строгого режима. После этого Месрин с товарищем пытались штурмовать эту тюрьму и освободить всех заключённых, о чём сам Месрин рассказал в своей книге «Инстинкт смерти». Разбор этой книги и фигуры Месрина занимал первые страницы тюремного выпуска. Затем следовала статья, посвящённая легендарному американскому преступнику Панцраму, также автору записок о своей жизни. После этого шли стихи и проза заключённых. Самым блестящим материалом была длинная и полная жестоких шуток поэма бывшего матроса и взломщика сейфов Тэда Томпсона под названием «Моря и камеры».

Приблизительно в 1997 году группа Варварских Писателей прекратила своё существование. В последнем номере журнала «Фуф!!!» об этом сказано просто и лаконично: «Умирают все – и это очень хорошо».

Бомбастика спросила Пьера Рюка-Дюмазю, нравится ли ему журнал «Фуф!!!». Пьер вытащил затычку из левого уха и спросил: «А?». Когда же Бомбастика повторила свой вопрос, Рюка-Дюмазю неодобрительно покачал головой.

Потом он рассказал такую историю:

- Это случилось в начале 1960-х годов. Будущий автор «Общества спектакля» Ги Дебор был приглашён в Лондон для выступления в Институте Современного Искусства, что находится в двух шагах от Трафальгарской площади. Тогда это была очень прогрессивная институция. Дебор не говорил по-английски, поэтому его доклад сопровождался переводом.

После доклада, как водится, стали задавать вопросы. На первые два Дебор что-то такое ответил. Когда же ему задали третий или четвёртый вопрос, он встал и сказал по-французски:

- Я здесь, знаете ли, не для того, чтобы отвечать на ваши ёбанные вопросы, дурачьё!

Сказал, и вышел вон.

На этом всё закончилось – и выступление Дебора, и разговор Пьера Рюка-Дюмазю с Бомбастикой.

 

 

 

11. ПРИГОВОР И СМЕРТНАЯ КАЗНЬ

 

Тут Бомбастика проснулась и обнаружила, что она всё ещё находится в каземате четвёртой брюссельской тюрьмы, а Пьер Рюка-Дюмазю и его уютная квартира в Марселе ей просто-напросто приснились.

Вошёл начальник и закричал:

- Вставать! Блядь!!!

И он стал топать на Бомбастику ногами и брызгать слюной, как новоиспечённый помешанный. Но Бомбастика, по примеру Рюка-Дюмазю, заткнула свои уши какими-то затычками, и ничего не слышала.

Вскоре её вывели из тюрьмы, посадили в бронированную машину и повезли куда-то.

Оказалось — в Намюр.

Намюр – один из красивейших городов не только в Бельгии, но и во всей Европе. Несмотря на все превратности судьбы, он сохранил те лёгкость и покой, которые так ценил в нём художник Фелисьен Ропс, работавший, страдавший и наслаждавшийся здесь много лет тому назад. Тенистые улицы Намюра, его бары и кафе, его узкие улицы, дворики и каменные набережные напоминают, что когда-то Европа была подлинной наследницей греко-римской цивилизации и населялась пышногрудыми нимфами в кружевных юбках и похотливыми фавнами в цилиндрах и с тросточками, которые знали толк в красном вине, кровяных колбасах и первоклассных борделях. Но Бомбастику сюда привезли вовсе не для наслаждений, а для казни через повешение.

 

Наступило воскресенье 1 июля 2014 года. Весь Намюр проснулся в семь утра от истошного звона церковных колоколов. Толпы людей в праздничной одежде устремились в центр города, к Музейной площади, где уже неделю назад был возведён высокий, пахнущий свежими досками, эшафот. Он представлял из себя незамысловатый помост с узкой лесенкой. И лестница, и помост были покрыты блестящим розовым шёлком с траурной каймой. Перед эшафотом были устроены зрительские ряды для самых уважаемых граждан города и иностранных гостей. Ожидался приезд папы римского и президента французской республики. Австрийский канцлер и премьер-министр Италии предпочли наблюдать казнь с мраморной крыши Музея, где для них была построена специальная смотровая будка.

Улицы, прилегающие к Музейной площади, были оцеплены армией и жандармерией. Зрители, стекающиеся к месту казни, просачивались через кордоны безопасности тонкими ртутными ниточками. Между тем температура мероприятия росла с каждой минутой. То и дело слышались окрики: «Стой! Кто такой? Покажи документы!». Подозрительно выглядящие тут же заталкивались в чёрные полицейские фургоны и куда-то увозились. Сто пятьдесят человек было арестовано – и это только по официальным данным.

Главные европейские и американские газеты заблаговременно послали в Намюр своих лучших обозревателей. Для них была построена специальная палатка прямо рядом с эшафотом. В палатке толкались и пили кофе репортёры из «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Уолл стрит джорнал», «Бостон глоб», «Гардиан», «Таймс», «Индепендент», «Фигаро», «Монд», «Паризьен», «Корьерэ делла сьера», «Хаарец», «Маарив», «Аль-Кум аль-Сабех», «Аль-Ахрам», «Панорамы», «Эль мундо», «Комсомольской правды», «Коммерсанта» и «Известий». Телевизионные команды из Китая, Албании, Швеции, Мексики, Таиланда и Южно-Африканской Республики захватили лучшие места по периметру площади. Двадцати всемирно известным писателям и философам, в числе которых были Славой Жижек, Владимир Пелевин, Салман Рушди, Эльфридэ Елинек и Дурс Грюнбайн, были предоставлены особо почётные места на ступеньках Музея. Перед мольбертами с кистями в руках располагались художники Герхард Рихтер, Ричард Принс, Элизабет Пэйтон и Франческо Клементэ.

Тёмные слухи циркулировали в толпе наиболее респектабельных зрителей, уже занявших свои места. Говорили, что Бомбастика – тайный агент Ирана и находится в Европе по личному приказу главного айятоллы. Говорили также, что её мать — семнадцатилетняя цыганка из Самарканда по имени Лариса, сделавшая четыре аборта, но зазевавшаяся и пропустившая пятый — и таким-то вот образом Бомбастика появилась на свет. Ещё говорили, что отцом Бомбастики был художник Михаил Ларионов, живший в эмиграции во Франции, но тайно побывавший в СССР и оплодотворивший цыганку Ларису в Самарканде, чтобы не перевёлся в России весёлый и бунтарский дух. Да и как же иначе? Сталин, Маленков, Жданов, Каганович, Косыгин и их индустриализация постарались: всех весёлых людей убили, всех настоящих философов убили, и поэтов убили, и рабочих убили, и крестьян убили, и бродяг убили. Вот и остались одни школьные учителя, прислужники и тюремные надзиратели. Художники? Да какие там художники! Их Сталин тоже убил, они либо спились, либо погибли в сумасшедших домах. Или, как сам Ларионов, скрылись в Париже да в Италии. Все померли и исчезли: Суриков, Врубель, Сутин, Малевич, сам Ларионов, Филонов, Стерлигов, Арефьев, Яковлев, Альберт Фаустов… А ведь какие хорошие были художники! Мечтатели, старатели, обитатели верблюжьих горбов… Но стараниями Сталина, де Голля, Насера, Брежнева и Киссинджера остались одни только школьные учителя – Кабаковы да Глазуновы, Пепперштейны да Мухины. И ещё аферисты и мошенники – группа АЕС, «Что делать?» и другие группы, залупы и трупы.

Сталин, Гитлер, Андропов, Кулик и школьные учителя победили. От богемы ничего не осталось. Школьные учителя стояли и голосили всю жизнь: «А где твоё домашнее задание? Опять уши не мыл! Нет у тебя никакого будущего!».

Орала бабуся-соседка Нонна Великанова Ларисе-цыганке про Бомбастику: «Она у тебя глупая, она у тебя недоделанная! Она тебе ещё двухголового младенца принесёт в переднике!».

Орал в коридоре отличник: «Таких, как ты, немцы правильно в душегубках гнобили! Глиста малахольная!».

Орали Шеварднадзе и Бондарчук в стольном граде Москве: «Сиди, дура, у себя в отстойнике, и не рыпайся! А мы в Канны поедем! И в Венецию!».

Орала орда учителей кликушеским голосом: «Нет у тебя красоты никакой! Кожа — плохая, дырявая! Ноги – кривые, тощие! Голова – плоская, скудная!»

Орал писатель Андрей Битов: «Моё письмо – предел, а твоего письма не было и не будет! А без письма ты — нуль!».

Орал Андрей Вознесенский со стадиона: «Пиит без стадиона – не пиит! Так что ты не пиит! Так что еби себя скалкой и не рыпайся!»

Шептал на Мойке Александр Кушнер: «Я скажу тебе, где хорошо: хорошо в Амстердаме…»

А Шварцман-художник крестился втихомолку православным крестом и оплакивал своё ничтожество рядом с Дионисием.

Орал во сне Солженицын великий, бородатый, в Америке скрывшийся: «Не видать тебе Нобелевской или Пулитцеровской премии!».

Орали все хором, как в античной трагедии: «Не выйдет у тебя ничего! Не выйдет, засранка Курымушка!».

Орал Кабаков-учителишка: «Не возьмут тебя в будущее! А меня уже взяли, взяли, взяли!».

Орали по телевизору и на всяких собраниях: «Ты без нас – нуль и куль! Ты скоро сдохнешь и все тебя позабудут! Ты – неудачная и просто каторжная! Ты – безуспешная дрянь и столетия для тебя — гробовая крышка!».

Только эту дребедень Бомбастика всю жизнь и слышала. Как они хотели её запугать, как усердствовали! И ведь всех почти вокруг запугали, даже Розанова и Пришвина, даже Набокова и Синявского. Всех, да только не её.

А почему? А потому. Ведь сколько себя малютка Бомбастика помнила, всегда её главным импульсом было посмотреть на этих учителей и заорать: «Ку-ка-ре-ку!!» Или ещё что-нибудь такое заорать. Или просто вскочить и пизду показать издевательски. Или захохотать дурным голосом.

Тогда-то она и научилась иголки в своём влагалище прятать и доставать их оттуда в подходящий момент, чтобы всадить в жопу учителей и надзирателей. Иногда получалось.

И уже много позже, у своего самого любимого философа прочитала Бомбастика, что на свете существует только одно важное и самое наиглавное. И это главное как раз – встать, вырваться из рядов, из немочи, захохотать, воспрянуть, вскочить, проснуться, показать пизду или анус, выйти из оцепенению, из навязанной дури, из прострации и покорности, из мобилизации и индустриализации, подняться, выбежать, воспарить. А всё остальное – подделка, подмена действия видимостью его, нелюдь и недомогание. А против нелюди и немочи надо бороться. В здоровом теле – здоровый дух. „Делай всё, что хочешь – это весь закон!“. Или, как говорили старики францисканцы: „Если истинно любишь Христа – можешь делать всё, что пожелаешь!“

Поэтому-то Бомбастика и оказалась теперь в Намюре на Музейной площади. Ибо делать всё, что хочешь, вырваться и воспарить очень трудно и чревато опасностями. Но, как сказал Гёльдерлин: „Спасение там, где опасность!“

 

Тут Бомбастику вывели из машины и возвели по лесенке на эшафот. Там стояла виселица с верёвкой. И сразу же к ней подошла палачиха – пожилая женщина по имени мадам Бек. Бомбастика посмотрела на неё и сказала:

- Почему это у вас такое круглое лицо? Совсем как луна.

Мадам Бек сконфузилась, но всё же ответила:

- Это потому, что я страдаю болезнью печени. И побочные эффекты от моих лекарств сделали моё лицо одутловатым и круглым.

Тут Бомбастика неожиданно присела на корточки. Она почувствовала себя усталой.

- Что с вами? – спросила мадам Бек участливо.

- Я подумала о красоте, — ответила самаркандка. – Как они её оболванили… На каждой улице в Намюре вы можете столкнуться по крайней мере с тысячей девушек, каждая из которых в сто раз превосходит все лица и тела Голливуда.

- Ну уж прямо так и с тысячей! – усомнилась мадам Бек.

- Конечно! – воскликнула Бомбастика.

- Тридцать лет назад я тоже неплохо выглядела, — усмехнулась мадам Бек. 

- При чём здесь возраст? — возразила Бомбастика. – Зрелые годы, скажу я вам по секрету, делают линии фигуры более отчётливыми, а это очень даже хорошо. Главное, не нужно кукситься.

- При чём здесь «кукситься»? – вскинула брови мадам Бек. – Люди старятся и умирают.

- Умирают? – как бы не поверила Бомбастика.

- Все умирают, — сказала мадам Бек авторитетно, с достоинством. – Все превращаются в плесень и пыль. Все рано или поздно перестают быть собой.

- Грустно, — сказала Бомбастика, хотя выглядела она в эту минуту совсем не грустно.

- Чего же вам грустно?

- Грустно оказаться в компании с человеком с такими грустными взглядами.

- Ах вот как, — слегка обиделась мадам Бек.

- Да, — подтвердила Бомбастика. – Значит, вы полагаете, что все обязательно помрут и превратятся в прах?

- Обязательно, — подтвердила мадам Бек.

Тогда Бомбастика встала во весь рост и стала дёргать рукой верёвку, свисавшую с виселицы.

- Чем это вы занимаетесь? – встревоженно спросила её мадам Бек.

Бомбастика внимательно посмотрела на серое круглое лицо палачихи и сказала:

- А ну-ка покажите мне свои соски.

- Это ещё что такое! – закричала мадам Бек возмущённо. – Как вы смеете?

Но на самом деле ей ужасно захотелось раздеться и показать соски.

- Покажите соски… – тихим и настойчивым тоном потребовала Бомбастика.

- Просите прощения! – закричала мадам Бек слабым голосом.

Но у Бомбастики, видимо, не было никакого желания просить прощения. Вместо этого она вперилась глазами в нос палачихи. Она уже представила себе совместную жизнь с мадам Бек и вообразила её бельё и ванную комнату, но тут мадам Бек сказала:

- А почему вас зовут Бомбастика? Что это за имя игрушечное?

- А это вовсе и не моё имя, — сказала Бомбастика.

- А почему же вас так называют?

- Сама не знаю. Я обычно на это имя не откликаюсь.

Теперь уже мадам Бек внимательно всмотрелась в лицо Бомбастики и спросила:

- А откуда у вас этот шрам на подбородке?

Бомбастика потрогала шрам и сказала:

- Это я в детстве между двумя кроватями на руках качалась, а потом сорвалась. Много было слёз и кровищи. А когда мне хирург эту дыру зашивал, я на него орала: «Жопа!» и «Пошёл к чёрту!».

- Странно, — заметила мадам Бек, — когда я разговариваю с людьми, то иногда сама не знаю, о чём мы болтаем. Гораздо интереснее оказывается разглядывать дырки на носу собеседника, или прыщики, или вот ваш шрам.

- Точно! – воскликнула Бомбастика. – Со мной так тоже всегда бывает! 

Они молча рассматривали друг друга минуту-другую. Они стояли вплотную одна к другой, грудь к груди, нос к носу. Они пожелали друг другу всего самого наилучшего, но не могли это толком выразить.

Мадам Бек сказала:

- Я каждый день благодарю Бога за то, что моей мамы больше нет в живых. Ей было бы так странно смотреть на меня нынешнюю… С этими морщинами…

- Да вовсе вы не старая! – свирепо воскликнула Бомбастика.

- Да ладно уж, — отмахнулась мадам Бек. – Мне скоро семьдесят…

Тут Бомбастика ещё раз на неё пристально посмотрела и прошептала:

- А вы всё-таки покажите мне свои соски.

- Зачем же? – попыталась сопротивляться палачиха.

- Покажите, покажите… – настаивала Бомбастика.

- Ну ладно, — сказала мадам Бек неожиданно.

Она расстегнула свою палаческую блузу и обнажила перед Бомбастикой белую грудь.

- Ничего себе! – закричала самаркандка восторженно. – Да вы ведь прелесть!

- Да будет вам, — смутилась мадам Бек.

- У меня соски бледнее и меньше, — сказала Бомбастика. – А у вас они даже волосатые. Это ведь очень эротично.

- Мужчины так не думают, — сказала мадам Бек категорично.

- Ха-ха! А при чём тут мужчины?

- Как это при чём, – нахмурилась мадам Бек. – Ха-ха!

Тогда Бомбастика спросила:

- Вы сейчас сказали «ха-ха» потому, что я до этого сказала «ха-ха»?

- Очень может быть! – кивнула мадам Бек. – Очень может быть!

- А можно, я вас потрогаю за сосок? – снова задала вопрос Бомбастика.

Мадам Бек посмотрела на свои ручные часы. Это был настоящий хронометр.

- Вы с ума сошли, — проворчала она.

- И вовсе нет, — сказала Бомбастика. – Давайте-ка я вас потрогаю.

Мадам Бек не шевелилась, и только её белая грудь вздымалась и опадала.

Бомбастика подняла руку и провела пальцем по горлу палачихи.

- Уууу… – протянула мадам Бек почти страдальчески.

Она стала дышать ещё более глубоко и взволнованно.

Тут Бомбастике пришла в голову одна мысль, от которой ей стало весело.

- А если я вас потрогаю за сосок, вы меня не будете вешать? – спросила она.

- Что?!!! – вытаращила глаза палачиха.

- Знаете, — повторила Бомбастика, — я действительно могу вас потрогать за сосок, но вы тогда не будете меня вешать. Договорились?

- Не сходите с ума! – вознегодовала мадам Бек.

Но Бомбастика уже поняла, что выиграла эту битву.

- Дайте-ка я вас вот так потрогаю… — сказала она и протянула руку.

Мадам Бек хотела было отстраниться, но не хватило сил.

Бомбастика уже нежно теребила сосок палачихи.

- Ух… ах… – послышалось.

Самаркандка надавила ещё.

- Ох, — выдохнула мадам Бек. – Как это приятно.

- Не правда ли? – ласково подтвердила Бомбастика.

- Ах, ух… – лепетала мадам Бек.

Через минуту она была уже сама не своя от наслаждения. Бомбастика знала своё дело. То есть она знала парочку таких секретов, о которых палачиха никогда и не догадывалась, и ведать не ведала.

Ещё через минуту мадам Бек была окончательно заколдована. Она таяла, как свечка, и исходила прозрачными слюнками. Она закатывала глаза и блаженно улыбалась, словно была под сильнейшим гипнозом.

Тут Бомбастика ещё немножко сдавила её сосок, и мадам Бек издала приглушенный пророческий стон.

Тогда они под руку стали спускаться по лесенки с эшафота. Лесенка была довольно узкая, но им места хватало.

Никто их не останавливал. Все вокруг думали, что происходит какой-то старинный ритуал или, может, обычная церемония перед казнью. А возможно, люди полагали, что случилась какая-то интригующая заминка. Одним словом, всё шло как по маслу. Правда, некий полицейский на дальнем углу площади стал вдруг нервно крутить головой в разные стороны и покачиваться, как ванька-встанька.

Заметив его беспокойные движения, Бомбастика прошептала мадам Бек на ухо: «Прощайте, моя дорогая!» — и, как мышь, шмыгнула в густую толпу журналистов и писателей. Сначала никто не обратил на это внимания. Все опять-таки думали, что так, мол, и полагается.

Но через секунду на Музейной площади началась ужасная давка и вспыхнула жуткая паника. Все писаки, художники, держиморды и общая масса публики мигом вышла из оцепенения и принялась искать и хватать Бомбастику. Раздались свистки, вопли, звоны и дикие завывания полицейских сирен.

Но было уже поздно.

Она в очередной раз исчезла.

И даже песенку им не спела.

 

 

 

12. ПЛОТНЫЙ ЗАВТРАК НА ДИН-СТРИТ

 

Бежав из Намюра, Бомбастика сначала обрадовалась, а потом заболела от собственной ничтожности. Пусто ей стало. Как это сказал мыслитель? «Звёздное небо над нами и нравственный закон внутри нас»? Ничего подобного Бомбастика не ощущала. Зрение её заволокло туманом, этическое начало погасло. Вбила себе в голову, что она — пустоцвет. Стоящее ли это дело – шляться босиком по свету и показывать небесам телеса? И ничего не творить: ни писать, ни живописать, ни ваять… Пустоцвет, пустоцвет!

Самаркандка перестала есть и пить, и опять нарушила границу. Села на железную лодку к курчавым контрабандистам и, как какой-то Мельмот, ранним утром высадилась на берегу туманного Альбиона.

Теперь она скиталась по Великобритании. Кашляла без остановки. Рылась в мусорных баках. Оказалась в Эдинбурге, потом в Брайтоне. Глядела на волны, но не могла оторваться от тёмной пустоты в голове. Питалась одними сухофруктами, от которых у неё развился перманентный понос. Она подтиралась пальцами, а потом обтирала руку об стены. Сморкалась себе в пригоршню и забывала утереться. Так она дотащилась до Лондона, нигде не находя себе места. Она казалась себе поверхностной и некрасивой. Она не могла смотреть на свои конечности без отвращения.

Теперь она шлялась по Сохо, вызывая насмешки пижонов. Поднимала с асфальта собачий кал и втирала его себе в щёки. Ей показалось, что всё – суета сует, царства сменяют царства и, как сказал Абрам Лурия, люди – пух. Обитатели Лондона с их грубыми увёртками и прыщавыми ртами виделись ей суккубами. Каждый день она воровала мешочек солёного арахиса и бутылку пива. Больше она ничего в рот не брала. Иногда, правда, отсасывала у подростков в Южном Лондоне, возле Голдсмис-колледжа. Поднимала с асфальта куски шавермы, корки, окурки сигар и снова бросала на землю. Но однажды на улице Дин она узрела старика в инвалидном кресле и остолбенела. Что за вид, что за стать! Даже сидя в убогом железном седалище на колёсах, старик был на две головы выше всех вокруг. Англичане – народ толстый и нездоровый, а он торчал среди них как веселящийся Пантагрюэль на троне из капусты, даром что был сед, как лунь, и весь покрыт фурункулами да морщинами. Один глаз у него висел на ниточке, другой бешено вращался, язык свисал изо рта, как тряпка. Но никакие фурункулы не могли обмануть Бомбастику: перед ней был настоящий исполин! Подлинный колосс! Не чета сегодняшнему мелкотравчатому человечеству! Древняя могучая порода не господ и не слуг!

Он сидел на пыльной и шумной улице Дин, что в лондонском Сохо, за похабным пластмассовым столиком в грязной забегаловке, и пил кофе.

 

А теперь позвольте задать вам вопрос: кто сидит в сегодняшних барах и кафе? Кто сидит в кабаках Санкт-Петербурга, на подушках Дамаска, в забегаловках Кабула, на площадях Венеции, в переулках Барселоны, на углах Марселя, во дворах Вены, в подворотнях Адис-Абебы, под матерчатыми навесами Найроби, на террасах Буэнос-Айреса, на скамьях Берлина и Кёльна, за столиками Кейптауна, в шезлонгах Акапулько, на продавленных диванчиках Александрии, в беседках Дели, на табуретах Багдада, в тёмных пеналах Детройта? Какие там нахохлились луддиты, высадившиеся в порту однорукие пираты, выползшие из обклеенных обоями нор проклятые поэты, какие вернувшиеся из пыльной пустыни босоногие пророки, какие ослепшие от красоты своих собственных узоров миниатюристы, какие оглохшие от своих собственных молоточков чеканщики по серебру и меди, какие сиренегубые, с вывороченными половыми губами и унизанными кольцами руками, учёные одалиски, какие царицы, свергнутые с престола и теперь шатающиеся в дырявых сандалиях инкогнито, какие дон-жуаны со слипшимися от любовных утех перстами, какие отлучённые от Церкви святые, какие сбежавшие из казематов Петропавловки князья Кропоткины и Ваньки Каины, какие широкоплечие Изабели Эберхардты и узкоплечие баронессы Эльзы фон Фрайтаг-Лоренгхофены, какие братья Карамазовы и лётчики Блерио? Какие Александры Мариусы? А ну-ка отвечайте на этот вопрос без всяких увёрток и околичностей!

Никакие!

НИ-КА-КИ-Е!!!

Нет уже Дилана Томаса и Фрэнсиса Бэкона в клубе «Зелёная комната», и самого клуба тоже нету! И нет Бо Браммеля в кофейне «Пчела и светлячёк» в Сохо! Нет Паскина в кафе «Куполь»! Нет Эдгара Аллана По в кабаке в Балтиморе! Нет Ивлина Во в «Кембридже»! Нет Рахманинова и Скрябина в ресторане «Славянский Базар»! Нету цыганки Маши и Андрея Белого в «Праге»! Нету Шаляпина в «Максиме»! Нет Климта а кафе «Шперль»! Нет Уильяма Берроуза в танжерских харчевнях! Нету Фернандо Пессоа в баре «Бразильера»! А в цюрихском «Кабаре Вольтер» сидят одни дураки, ничтожества и трусы, а вовсе не дада!

 

И всё-таки в кафе на улице Дин сидел в инвалидном кресле именно он – Артюр Краван!

 

Каждый дурак знает, кто такой Артюр Краван. Каждый дурак помнит, что Краван родился в 1887 году в Швейцарии под именем Фабиана Ллойда и был племянником Оскара Уайльда. Каждый дурак скажет, что это был поэт-боксёр, которого нокаутировал первый чёрный чемпион мира Джек Джонсон. Каждый дурак присовокупит, что Краван был предтечей и кумиром дадаистов и сюрреалистов, а также дезертиром, скандалистом и позёром. Каждый дурак побожится, что всякая лекция Кравана кончалась пьяным дебошем. Каждый дурак поведает вам, что он был красив, как Дионис и Аполлон вместе взятые, и весил сто кило. Каждый дурак просветит вас, что он был женат на поэтессе Мине Лой, с которой хотел ограбить банк в Аргентине. И каждый дурак сообщит с грустью в голосе, что Артюр Краван утонул в мексиканских водах в 1918 году при совершенно невыясненных обстоятельствах.

Но всё это враки. Это всё недостоверные сведения коллекционеров биографического мусора. Всё это не имеет никакого отношения к подлинной судьбе Артюра Кравана, которая – вы слышите, дураки?! –  не началась в водах его мамы в Швейцарии и не кончилась в солёных водах Мексики. Нет, жизнь Кравана есть, если можно так выразиться, сами эти бурные воды – воды Мексиканского залива и материнского лона, воды Амазонки и Неглинки, Ориноко и Того, и другие воды, которые вы и сейчас пьёте, будь то Боржоми, вода из под крана, Сан-Пелегрино, портвейн, сакэ или апельсиновый сок. Не существует достоверных сведений о жизни Кравана, потому что Краван жил не по законам биографической науки, а валообразно. (Можно сказать и так: хвалообразно.) Только некоторые отщепенцы, коих обычно именуют «с цепи сорвавшимися ублюдками», могут получить об этом сколько-нибудь отчётливое представление, ибо подобный тип (х)валообразного существования становится всё более редким и запретным. Краван жил не от одной публикации к другой, как какой-нибудь Томас Манн, и не от одного парада к другому, как какой-то Иди Амин. В его жизни вообще не было хронологии. В его жизни не было причинности. В его жизни не было нокаута от перчатки Джека Джонсона. Это был не нокаут, а очередное дезертирское «Why not?!», очередная хвала. И на Марселя Дюшана он плевать хотел, хотя Дюшан пытался его приручить и сделать мальчиком на побегушках. И художницу Мари Лорансен он тоже не оскорбил, поэтому зря Гийом Аполлинер вызывал его на дуэль. Артюр Краван не признавал оскорблений, дуэлей и Аполлинеров. Пусть весь Израиль страдает, стенает и рыдает по поводу своих дуэлей и Аполлинеров. А Артюру Кравана это всегда было не интересно. Может, ему было интересно наворовать груш в саду, но это совсем другое дело. Это не дуэли, не выставки и не супружеские постели. Поэтому никакого утопленника в Мексике тоже не было. Краван вовсе не утонул во время шторма. Это всё бред, и пора его раз и навсегда похерить.

Неужели вы не понимаете, что если Артюр Краван в один прекрасный день исчез, то это потому, что ему так захотелось? Неужели скучнейшая логика, согласно которой все исчезающие – жертвы или преступники, окончательно засушила ваши мозги? Неужели неясно, что можно исчезнуть по своему собственному желанию, просто потому что это очень интересно и весело?

 

Итак, в то самое время, когда весь свет полагал, что Артюр Краван давным-давно утонул и испарился, Артюр Краван познакомился со знаменитой акробаткой Бомбастикой в кафе на лондонской улице Дин. Впрочем, Бомбастика была не только акробаткой и чертовкой, но и цыганкой, и воровкой, и босячкой, и в своё время двоечницей, и рифмоплёткой-сквернословкой, и засранкой, и пловчихой, и борцом без всякого стиля, и бродячим философом без системы и школы, и торговкой крадеными из гостиницы полотенцами, и хохотуньей до упада с виселицы, и обладательницей грязного пупка, и танцовщицей, которую никто никогда не просил танцевать, и взбивательницей чужой спермы в своей собственной вагине, и любительницей фильмов «Ночи Кабирии» и «Лето с Моникой», и ненавистницей всего порядочного, доброго, нормального, и бабой с яйцами, и просто совершенно восхитительной тварью, и стриптизёршей без всякого менеджмента, и ещё чёрт-те чем и неизвестно зачем. Ну, а Артюр Краван тем более был всем и ничем.

Итак, в то самое время, когда весь свет полагал, что Артюр Краван утонул и лежит на морском дне, Артюр Краван завтракал с этой самой Бомбастикой, о которой все думали, что её вовсе не существует или что она давно болтается на верёвке в Намюре. В то самое время, когда одна половина мира горько оплакивала Артюра Кравана, а другая буйно радовалась его смерти, Артюр Краван запивал кусок булки глотком кофе, и хохотал с Бомбастикой, которую все считали плодом дурного воображения или трупом в могиле. От этого глотка и от этого куска его аппетит не на шутку разыгрался. Да и её тоже. Ну так что ж — тем лучше,  ведь тут, в Лондоне, куда ни глянь, всюду столы и стойки ломились от обилия блюд: итальянские колбасы, испанские окорока, французская и голландская ветчина, черепаховый суп, птичьи паштеты — пахучие, с золотистой корочкой, холодцы мясные, суп бобовый со шпинатом, немецкая копчёная дичь, окрошка со льда, огурцы с мёдом, русские борщи с лимоном, заправленные густейшей сметаной, итальянский суп минестроне, закуски всех видов и форм, корейский острый салат из морковки, салат из капусты с дыней, салат оливье с хрустящими, мелко нарубленными солёными огурчиками, с душистым майонезом, салат «печень трески», салат «селёдка под шубой», салат с солёными рыжиками и белым луком, салат греческий, салат бретонский с улитками, суши, китайская лапша, салат мексиканский с авокадо и манго, блинчики с разными начинками, оладьи под канадским кленовым соусом, гамбургеры, копчёная рыба всех мастей, жареная грудинка, суп йеменский с бычьими яйцами, испанский омлет, холодная телятина с хреном, бефстроганов, лозанья мясная по-неаполитански, рябчики под кисло-сладким соусом, шашлык, рулет страсбургский, венские шницели, котлеты по-киевски, тушёные в сметане грибы, груши в сахарной глазури со сливками, телячьи языки с картофельным пюре, эскалоп, жареные сардинки, тунец в оливковом масле, анчоусы, бараньи рёбра, эклеры с шоколадной начинкой, цыплячьи крылышки в остром соусе, торт «наполеон», бисквитный торт с малиной, биточки в сливовом соусе, сосиски с горчицей, торты лимонный и клубничный, татарская горка под мёдом с грецкими орехами, пастила, арабские сладости, жареные бананы в ванильном соусе, печёная на углях рыба, устрицы, кальмары, фрукты свежие, фрукты в шоколаде, карп в сметане, мармелад, бутылки с наливками, рыбная запеканка, шоколадный мусс, вареники с вишней, крем-брюлле, суфле, итальянское мороженное, ликёры, мадейра, портвейн, конфеты с ромом, виноград «дамские пальчики», орехи всех сортов, сладкие каштаны, сушёная дыня, анисовка, бразильская тростниковая водка, кальвадос, французский багет, зелёное португальское вино, кампари, сливовиц, сыр пекорино романо, сыр пармезан, сыр голландский и швейцарский, сыр камамбер, сыр горгонзола, брынза, фета, хачапури, хумус, маринованный чеснок, вермут, бублики с маком, чёрный хлеб с изюмом, кирпичики бородинского, калач, хала и хлеб серый солдатский – истинно народный цветок из грубой муки. Ну и так далее, и тому подобное…

В то самое время, когда Артюр Краван с Бомбастикой наслаждались всеми этими кушаньями, которые на завтрак не ест ни один толстосум ни в Томске, ни в Шанхае, они даже и слова вымолвить не могли, так захватило их чревоугодие. И Бомбастика, и Артюр предпочитали самое декадентское сочетание блюд: мясное со сладким, то есть то, что дама Дарси назвала однажды «meat cake». Видно, наголодались они за свою жизнь, вот и баловались сейчас, и куражились, как подростки.

Завтрак этот длился 3 года, 3 месяца и ещё 3 дня.

Тут, среди всей этой объедаловки, Бомбастика задала один из тех идиотских вопросов, которые ни с того, ни с сего сами срываются с языка.

- Дорогой Артюр, — сказала она, — а что вы сейчас пишите?

Наступила ужасная пауза. Потом исполин в каталке обрушил на Бомбастику библейский град самого непристойного хохота вперемешку с недоразжёванной пищей.

Наконец он пришёл в себя и промолвил:

- Хочу рассказать тебе один анекдотец. Желаешь?

Бомбастика немедленно согласилась.

- Ну так вот, — начал Артюр Краван. — Писатель Роберт Вальзер провёл последние годы своей жизни в швейцарском санатории для душевнобольных. Там он совершал ежедневные прогулки по окрестностям – и в солнечные дни, и в непогоду. Во время одной из таких прогулок холодным зимним днём с ним что-то случилось. Его замёрзший труп нашли в двухметровом снегу.

В этом санатории его однажды посетил старый приятель. Они сидели на уютной веранде и пили вкусный кофе со сливками. На столе стояла тарелка со свежими булочками.

Разговор не клеился. Вальзер курил, смотрел на деревья и помалкивал.

После одной из долгих пауз приятель спросил писателя:

- А над чем вы сейчас работаете?

Вальзер выпустил дым из ноздрей и ответил:

- Я здесь не для того, чтобы работать. Я здесь для того, чтобы сходить с ума.

 

- ХА-ХА-ХА-ХА!

- ХО-ХО-ХО-ХО!

 

После этого анекдота Артюр Краван и Бомбастика сразу направились в лондонский музей восковых фигур мадам Тиссо. Там они украли восковую голову Уинстона Черчилля и убежали с ней в Гайд-парк. За эту голову уже на следующий день была назначена награда в 50 000 фунтов стерлингов. Но Бомбастика и Артюр Краван об этом ничего не знали. Они в тот же день покинули Лондон и принялись без дела шататься по свету.

 

 

 

13. ШАЛОПАЙСТВА БОМБАСТИКИ И АРТЮРА КРАВАНА В РАЗНЫХ УГЛАХ ЗЕМНОГО ШАРА

 

Вот как они путешествовали.

 

Сначала они нашли на берегу Темзы вёсла и уплыли в Осло.

В Осло они пришли в словенское посольство и ударили одним веслом какого-то осла, а другим – посольскую жену Ясну, так что у неё выпали вставные дёсна.

Тогда им в Осло стало несносно, а точнее – опасно.

И они скрылись в городе Копенгагене, где Артюр Краван копался языком в бомбастиковой вагине. Он копался там не ради добычи, и не ради приличий. Ему просто нравилось там копаться, и то ужасаться, то восхищаться.

Но через годик им это прискучило, и эти два чучела отправились в Гётеборг, не зная, что это место страшнее, чем морг.

Через неделю они смылись в Мальмё и в первый раз за год постирали там в раковине своё бельё. (Лучше вообще никогда не стирать, а грязные тряпки выбрасывать, а новые воровать.)

В Хельсинки они пили кровавую водку и танцевали до рвоты чечётку.

Потом эти ребята снова захотели куда-то.

И переправились из Скандинавии в немецкий город Росток, но от этого места у них был сильнейший шок. Там все знают только одно – пить пиво и играть в домино.

Поэтому они сели в вагон — и из Ростока вон.

И вот они уже в Вуппертале, где есть бретцели на вокзале.

На следующий день они спали в Тюбингене в парке, и пили из крана воду без всякой заварки.

Потом посреди Франкфурта-на-Майне они сношались без лишней тайны.

Потом они в Мюнхене ели сосиски и щипали друг друга за сиськи и письки.

Потом они оказались в Вене и предавались там дьявольской лени. Но Вена уже далеко не та — как кошка, лишившаяся хвоста.

И вот они в Инсбрук поехали вдруг, но там им от холода чуть не пришёл каюк.

Затем в Граце они объелись гороха и с их потрохами сделалось плохо.

Так что на следующий день в Любляне они отмывались от говна в местной бане.

Тут пришло лето и им захотелось солнца и света.

Так что на хорватском острове Хваре им солнце спалило и чресла, и хари.

С Хвара они уплыли в Рееку и дали по морде одному человеку.

К счастью, оттуда они убежали, но, к несчастью, потом их всё же поймали.

В Загребе их загребли в полицию!

В Будапеште у обоих случилась поллюция!

В Братиславе им вывернули кишки на пограничной заставе.

Тогда они махнули в старушку Прагу, но от насморка не могли сделать и шагу.

Чтоб согреться, они полетели в Дели, съели там что-то и долго пердели.

А в Калькутте им вдруг стало грустно до жути.  

Поэтому они устремились в Америку, чтоб закатить этим янки истерику.

Но им не везло, и весь месяц в Нью-Йорке они спали на помойке, а не в постройке.

Зато в Сан-Франциско они пили виски до риска для жизни.

А в Новом Орлеане подрались с неким Тарантино по пьяни.

Тогда они смылись в Мексику, и в Акапулько, подражая инкам, дули в свистульку.

А потом от жары съели покрашенную сосульку.

Потом вспоминали покойницу Мину Лой и кричали «да здравствует!» и «долой!».

Тут им сильно приспичило в жопе и захотелось обратно в Европу.

Но, прилетев в Париж, они от французов увидели шиш.

 

И вот они уже в Португалии, эти отъявленные канальи.

 

 

 

14. ПЕРСОНА ИЗ ЛИССАБОНА

 

Ах, как хорошо жить без страны и без дома, без жены, без мужа и детей, без мамы и папы, без паспорта и занятий, без башмаков и без штанов, без законов и без врачей, без прав и обязанностей, без чемоданов и деловых встреч, без долгов и без телефона, без того и без этого, но главное, друзья, без хозяина! Да, без хозяина! Ведь что такое хозяин? Правильно сказал философ: хозяин – это тот, кто награждает нас без заслуг и наказывает без повода, кто хвалит не по делу и ругает зря. Правильно, правильно! И ведь все они таковы, эти хозяева, хозяюшки и хозяйчики, – Александры Македонские, королевы Марго, Никиты Сергеевичи, генералиссимусы Франко, цари Горохи и японские императоры. Прочь от них, друзья, прочь от них и им подобных, имя которым — легион! Прочь и вон – за тридевять земель, за вороньи поля и холопьи деревни, за медные горы и змеиные реки, за ватные облака и ртутные болота, туда, где нет амбиций и коалиций, милиций и кондиций, где гуляет свободный ветер и горит сумасшедшее солнце! Прочь, прочь!

Как сказал американский поэт:

 

There was a mystic marriage in Catawba,

At noon it was on the mid-day of the year

Between a great captain and the maiden Bawda.

 

The great captain loved the ever-hill Catawba

And therefore married Bawda, whom he found there,

And Bawda loved the captain as she loved the sun.

 

They married well because the marriage-place

Was what they loved. It was neither heaven nor hell.

They were love’s characters come face to face.

 

Вот так именно и было с Артюром Краваном и Бомбастикой.

Они плыли, летели, ехали, бежали и ползли на четвереньках, пока не достигли своего истинного места назначения, того, которое поэт назвал Catawba и которое они искали всю жизнь – в своих мечтах, снах, мыслях и странствиях. И уж не чаяли найти.

И вот, вполне неожиданно, они прибыли.

 

На семи холмах, как на семи сказочных верблюжьих горбах, стоял, будто вырванное с корнем могучее дерево, древний и прекрасный город по имени Лиссабон. Дельта просторной реки лежала под ним, как змий под купающейся тысячелетней красавицей, а солнце ощупывало его своими щупальцами, как осьминог Афродиту. Хаотичная масса разноцветных домов, дворцов, крепостей и лачуг усыпала эти груди-холмы, ублажая и радуя глаз всякого путешественника, даже самого усталого и измождённого, даже против его воли, даже в минуту глубочайшего душевного уныния.

И действительно, когда Бомбастика и Артюр Краван достигли пределов этого чудесного города, они были жестоко изнурены, опустошены и истасканы. Они чуть до смерти не загнали того верблюда, что сидел внутри Бомбастики, и совсем изорвали резину на колёсах артюрова кресла. Да и чему же тут удивляться?! Долог и труден был их путь! Шли они и бежали через Европу, как сквозь чумной коридор, как через тифозный карантин, как сквозь планетарный бедлам. Ибо душевная болезнь, ядовитое безумие и сердечный недуг, охватившие весь этот мир, заразны, ухватливы и прилипчивы до ужаса, и даже самые сильные, стойкие и выносливые не застрахованы от заразы.

Зато теперь они были здесь, в этом птичье-кошачьем городе, где свет, как в первичной Африке, а еда такая же, как двести-триста лет назад. И какая-то странная, непонятная персона всё ходила по улицам города и кричала: «Boas festas! Boas festas!».

Очутившись здесь, они сразу же заметили, что, как и все города в мире, Лиссабон – умирающий город. Да-да, отошло время полисов и городов на свете, отзвонил по ним колокол, но умирают они всё же по-разному. Умирают, как в эпидемию, — разом и скопом, прямо на глазах, и всё-таки каждый из них умирает особо, в одиночку, по-своему.

Париж умирает, как некая потасканная Лютеция, которой богатенькие дяденьки  сделали тысячу косметических операций, всунули силиконовые подушки в сиськи и в попку, переиначили и нос, и рот, и щёчки, и бочки, и всё остальное – и вот она уже и не мадмуазель, и не Париж, и не Лютеция, а ходячий замороженный труп, зомби, ужасающий каркас, курсирующий между стерильными бутиками и крысиными барахолками.

Берлин вообще уж давно не Берлин, а чёрт знает что, «Берлин» какой-то. «Берлин» – это вишнёвый кузов новейшей модели BMW, лимонный салон «Люфтганзы», а никакой не Берлин.

Лондон? Лондон пыхтит изо всех сил, чтобы не отстать от чего-то. А от чего? Да от своей же смерти!

Про Москву нечего и говорить. Была когда-то Москва – и нету! Тю-тю. Круто постарались.

А Рига? Варшава? Будапешт? Вильнюс? Они даже не тени свои, а тени теней в тенетах тугих.

От Афин до Чикаго один дым стоит – ничего от городов не осталось. Ни лошадей площадных, ни карнавалов шальных, ни балаганов взрывных, ни существ блажных, ни веществ озорных, ничегошеньки.

Но Лиссабон умирает не так. А как же? Странно, анахронистично. Как каменный, изъеденный стальными шмелями, цветок. Как герб. Как пещера. Как древний маяк. Гаснет. Трескается. Проваливается сквозь землю. В щели. Рассыпается. Уходит в песок. В скалы. В свои верблюжьи холмы. Валится в море. Гниёт. Осыпается. И никакие дизайнеры в бутсах не могут этому помешать, хотя они и стараются изо всех сил.

Бомбастика и Артюр Краван прибыли в Лиссабон как раз в новогоднюю ночь, когда по обычаю все жители этого города избавляются от своих старых вещей в надежде на новую жизнь. Поэтому когда новоприбывшие шли, шатаясь, по узким улицам города, изо всех окон на них валились груды объедков, старые башмаки, истлевшие кружева, кости, чемоданы с тряпьём, пиджаки в заплатах, кресла без ног, жёлтые газеты, какие-то искалеченные куклы, грязные трусы, пустые бутылки и разбитые горшки, дырявые носки, протезы, сломанные стиральные машины и даже отслужившие свой век пылесосы и холодильники. Артюра Кравана чуть не убил видавший виды писсуар, свалившийся как будто прямо с небес.

Когда же на них рухнула сверху двуспальная кровать с обоссаным продавленным матрацем, они поняли, что это — знак богов, что пора бы и отдохнуть. Легли на кровать и заснули.

А утром их разбудила та же шальная персона, всё шатающаяся по Лиссабону и вопящая: «Boas festas! Boas festas!».

Тогда они перекусили пирожками с яблоками и портвейном, и отправились на океан в близлежащий Кашкайш. А покуда они туда шли, к ним присоединились все дикие дщери Португалии, коим невыносимо было прозябание под столь ярким солнцем. Видно, за версту слышен был от Артюра и Бомбастики этакий бродяжий дух, сладкий генитальный смрад, архаичный душок из подмышек, ветерок из промежностей, который с агаревых времён привлекает нимфеток, кошек, бабочек, воительниц и шлюх. Этот кромешный запашок возбуждает в необузданных тварях самые важные, исконно-искомые воспоминания: о промежутках между пальцами, о наконечнике остром, о волосатой губастой рифме, о ритмических взмахах вёсел и крыльев наперегонки, о колесообразном двухголовом, четвероногом и четвероруком существе, докатившемся до Платона, Тициана и Массона. Волосня, волосня и смазка! Сей зудящий и будоражащий запах и шёл от Артюра и самаркандки. И на этот-то запах к ним и выскочили из своих комнатёнок, спаленок и норок девы-простоволоски, чёрные, рыжие и золотистые, и устремились, и сбежались, и примкнули: Аманда и Сусанна, Молли и Зулейка, Долли и Джулия, Лайла и Офелия, Сара и Елизавета, two really bad girls, Даная и Нурия, Мэри и Дора, Зигиелла и Аладина, Катя и Эльза, Сибилла и Ассунта, Пердита и Блимунда, а также и другие, чьи имена созвучны бубну и гонгу, а вовсе не скрипке и не пианино.

Девы сбежались. С ними, впрочем, были и кое-какие юнцы, и звери. В результате образовалась честная компания, но не процессия, не крестной ход, не церемония какая-то, но банда, шайка, ватага, рвань. И вся эта чернь шла быстрым шагом вдоль воды в Кашкайш, и между ними катилась колесница Артюра.

Когда же пришли они всей бандой в Кашкайш, то, ни минуты не медля, сразу отправились в известное место, именуемое Бока да Инферно, что означает не больше, не меньше, как Рот Дьявола. Место же это таково: целокупное небо, плюющийся в это небо океан, высоченные прибрежные скалы, а в них – глубокая зияющая расщелина. Волны, как отряды одурманенных гуннов, с хохотом бьются о скалы, шальная вода кипит и шипит в непристойной расщелине. Когда-то здесь симулировал своё самоубийство самовольный маг Алистер Кроули, приглашённый в Португалию славным Фернандо Пессоа. А сейчас шныряла тут и приседала на корточки шальная персона из Лиссабона, крича дурным голосом: «Boas festas! Boas festas!».

Явившись на это знаменитое место, Артюр и красавицы чуть только огляделись и тут же стали спускаться по скалам в жуткую расщелину, грозя сломать себе шею. Но не сломали, а ловко, как привычные насекомые или молниеносные ящерки, а точнее, как струйки воды, сбежали в самую щель расщелины, неся над своими головами кресло-каталку, в которой покачивался, строя дикие рожи, Артюр-великан. А уж спустившись в Рот Дьявола и вступив в кипящую воду, сразу же в неё погрузились с головой — и исчезли.

Но, само собой разумеется, это не было коллективное самоубийство или жертвоприношение, отнюдь нет. Отряд дев знал, что он делал. А делал он то, что вошёл прямо в подпол Земли-Океана, в сатанинскую разжатую пасть, как разные вещички входили в причинное место Бомбастики. Там пахло устрицами, водорослями и гнильём. Там было странно. Там мелькали какие-то тени и слышались какие-то голоса.

И уж оказавшись здесь, сей нестройный отряд с Артюром на плечах взошёл в самые глубокие и потаенные недра Земли, где игривый Океан, скуля, как щенок, соединяется и балуется с нею, с нашей матушкой, перманентно. И от этого союза зачинается необузданная стихия – Огонь.

Там-то девы с Артюром и пребывают доныне.

А шальная персона осталась на скалах, и всё хохотала, и жестикулировала, и причитала в буйном азарте: «Boas festas! Boas festas!».

Впрочем, по логике рассуждая, очевидно, что девушки и старец вовсе не спрятались от досужих глаз в сокровенном нутре Земли-матери. Нет и нет, отнюдь. Напротив, они, эти шалунишки, подобно сорока так называемым богатырям из известной сказки, время от времени, согласно своим хтоническим ритмам и циклам, выходят наружу, на поверхность, из разных дыр и щелей. Выскакивают, как славный верблюд из мокрой щели Бомбастики — то там, то сям — и затевают разные потехи, игры и заварушки. Бумс – выскочили! Бумс – ещё раз! Бумс – опять! И катится колесница Артюра по земле, и катят её весёлые девушки, и танцуют без всякой хореографии, и смеются, и верещат, и поднимают прах к небесам. Такова уж их природа, а с природой не спорь, коли ты не дурак.

А та самая шальная персона из Лиссабона всё исходит всеми своими соками в непонятном восторге, и орёт, и машет руками над морем.

 

BOAS FESTAS! BOAS FESTAS!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

APPENDIX

 

К сведению читателей!

В мае 2025 года в лиссабонском кафе «Принчипе реаль», где собирается местная интеллигенция, кто-то из посетителей оставил на столике потрёпанную желтую папку. Её, вероятно, подобрал бы официант и позднее отдал владельцу, но случилось иначе. Заезжий мошенник, плагиатор и графоман Александр фон Бренер украл папку со столика и, спрятав под пиджаком, утащил к себе в гостиницу. Там фон Бренера уже поджидала его многолетняя подружка, содельница и собутыльница – подделывательница старых гравюр и лубков авантюристка Барбоса Фамоза. Сидя на кровати, эти двое вскрыли не принадлежащую им папку и обнаружили в ней 32 стихотворения на английском языке, подписанные именем Фабиана Ллойда. Да-да, это были подлинные стихи знаменитого Артюра Кравана, относящиеся к его португальскому периоду.

В течении следующего месяца мошенники состряпали к стихам грубые и примитивные иллюстрации, имеющие завуалированно порнографический характер. С помощью этих картинок они, видимо, намеревались прилепиться к славному имени великого художника без произведения.

Такова краткая история этой кражи.

 

Стихи и иллюстрации печатаются в неисправленном и неотредактированном виде.   

 

SUSANNA SITTING BY THE RIVER

 

Susanna loved to lie in the grass …

She loved to sleep and she loved to bath …

 

She was kind of a wild sister:

No man had ever kissed her.

 

However she enjoyed just to sit

And feel the wind touching her clit.

 

She was bare

And inside her was hot air!!!

 

And she felt like a big balloon

Flying between moon and sun, sun and moon …

 

AMANDA

 

Amanda was a doll with fantastic looks

And she was heavily into serious books.

 

She divided her time between Beckett and Kant –

And putting a dildo inside her cunt.

 

She was an intellectual dynamite

With marvellous and tremendous lust’s delight!

 

She spent days and nights amid libraries’ dust –

It just stimulated her feral lust.

 

But once some Hegels fell from the shelf

And darling Amanda hurt herself:

 

The dildo simply got stuck inside …

Now she reads only Oscar Wilde.

 

SEVEN SHOWGIRLS HANGING IN THIN AIR IN A CLOSET

 

Stupid, stupid, stupid girls,

From the stupid shopping malls!

 

Hanging, hanging in thin air

Always naked, always bare!

 

Hanging, hanging, little chicks,

Waiting, waiting for great kicks.

 

Legs for stockings, heads for hats,

Breasts for bras and minds for nets …

 

Always, always all the same …

“Stupid girls” – this is your name.

 

THE MEXICAN SHOWGIRL LAILA

 

Laila is an incredible woman.

She is almost inhuman.

She can put a Saguaro cactus

In her elastical anus.

 

Bravo, Laila, bravo!

What about Agave?!

 

Once in a hotel bathroom

She fucked with her current groom.

But she thought that the cactus was better

And quit the groom for that matter.

 

Bravo, Laila, bravo!

What about Agave?!

 

OLD GIRL AND SEASHELLS

 

This old girl

Is a real pearl.

And her dark shell

Got an oyster smell.

 

If you lick her shell

You’ll be crazy as Hell.

And if her pearl will be touched

She’ll be in Eden so much!

 

THE TEACHER AND THE SCHOOLBOYS

 

Your teachers fuck you very hard:

They mean it and they always do.

To fuck your brain – for them it’s art

But it is misery for you.

 

So fuck them in your own turn

With all your bravery and wit.

Look how it is done in porn

And make it funnier a little bit.

 

People fuck each other – it’s their trait,

And it is mostly shame and pain.

But you can also masturbate

And break the ancient fucking chain.

 

GIRL ON A BALL

 

The girl on a ball

Was slim and tall.

 

She had those kiss-me eyes

And she was orgasm-wise.

 

Spectators wished her real bad -

She simply drove them wild and mad!

 

Men dreamed to tear this girl apart…

But her obsession was her art:

 

Her only interest was the ball,

And she got from this object all.

 

RIOT GIRLS

 

Riot girls are tough and rough.

They know that enough’s enough.

 

For riot girls exists no border.

They love salutary disorder.

 

They cling together in embraces

And dance and sing with savage faces.

 

They are not welcome or invited –

Nevertheless they are delighted.

 

All citizens are terrified

And flee from outside inside.

 

And riot girls with a big smile

Take over the town for a while!

 

… But then the fucking cops rush in –

Dull, brutal, treacherous and mean.

 

 

UNDERGROUND HAREM IN SAUDI ARABIA IN 1951

 

This harem was so much oriental

And a bit sentimental.

All girls were quite monumental

And occasionally ornamental.

And for all of them there was just one double bed

That was covered with a Far East tapestry spread.

The host was an English spy

Who was incredibly shy.

His name was Sir Aleister Brett

And he wore an old-fashioned hat.

And the girls were: Dora, Betty,

Lea, Lulu, Katty,

Aisha, Daria, Vasilisa,

Fatima, Asja, Melissa,

Zuleika, Nurija, Dolly,

Assunta, Clarissa and Molly.

Now they are all skeletons lying in the graveyard.

Instead of the harem there is a Museum of Modern Art.

 

ДЕВА, ПОКОЯЩАЯСЯ НА ГРУДЕ РАСКРАШЕННЫХ ЧЕРЕПОВ

 

– Dear fellows, dear pals,

I’m here on top of skulls.

I’m scared, I’m sick.

Come and save me quick, quick, quick!

 

– Little baby, little girl,

We can’t help you here at all.

We are not your dear pals:

It is us who are the skulls.

 

LITTLE PICTURE WITHOUT TITLE

 

We are warriors from the tribe Mau Mau.

Or maybe we are pussies from the tribe Meow Meow.

To be honest we don’t know who we are right now.

But when we will know we will tell you. Ciao!

 

DANCE INFRONT OF CLOSED DOORS

 

It was a grim, overwhelming night.

The streets flickered with uneasy light.

The trees shivered with an autumn chill.

The windows were shut, the windows stood still.

 

But this naked girl tried to dance.

She wanted to use this night as a chance!

Or did she dance like this every night,

Taking from it fascinating delight?

 

The whole town was filled with a stale reek;

It looked abandoned, sordid and bleak.

But the girl, inspired by her inner drive

Was lovely, beautiful and alive.

 

THE TRANSSYLVANIAN BRIDE ON HER WEDDING NIGHT

 

The Transsylvanian Bride was erratic.

The Transsylvanian Bride was ecstatic.

 

She didn’t know how to rest

She wildly scratched her sticky breast.

 

Now she farted!

Her lips parted.

 

And bats flew out of her throat.

She bleated like an ancient goat.

 

“Kiss me before I go!” she said.

And Dracula obeyed, and their lips met:

 

Cold, salty with milky sweat.

And her vagina got spread.

 

SARAH

 

Sarah was a schoolgirl

With only one goal:

 

To make a mess!

(No more, no less.)

 

To make a hash!

To kick some trash!

 

And she could make a teacher choke

With laughter over a dirty joke.

 

And she could make a boy come quick

Just with a soft and little click!

 

Oh, what a hooligan Sarah was –

Without a gang, without a boss …

 

NINE MUSES DESTROYING THE MUSEUM

 

A museum is a stupid and boring place.

There is no fun, there is no grace.

 

There is nothing but fucking commodities

And no interesting oddities.

 

So, why not destroy it, oh sisters?!

Why not divert the visitors?

 

Why not make a strip-dance

And get into a little trance?

 

Why not amuse yourself and abuse

Things you are not allowed to use?

 

Stop being always so tame,

Sisters, let’s play a game!

 

BARONESS ELSA VON FREYTAG-LORINGHOVEN

 

Sometimes I’m dada,

Sometimes I’m nada,

Sometimes I’m alles,

Sometimes I’m phallus.

 

That is my song:

Ding-dong, bing-bong!

 

Sometimes I’m classy,

Sometimes I’m assy,

Sometimes I’m pussy,

Sometimes I’m mussy.

 

That is my life:

One, two, zero, five!

 

Sometimes I’m mama,

Sometimes I’m papa,

Sometimes I’m baba,

Sometimes I’m gaba.

 

That’s who I am:

Bim-bom-bam-bem!

 

TEN LADIES IN THEIR FOREST SALON

 

We always wanted to escape

From common misery and rape,

From towns, boredom and bedrooms,

From husbands, pets and fucking brooms.

 

And now we are in the woods

In highest spirit and good mood.

 

We always wanted to get rid

Of mascara and all this shit:

Of boots and belt and silky bra:

The world of fucking bourgeois.

 

And now we are in the woods

In highest spirit and good mood.

 

We always wished to run away

From stupefying everyday,

From bosses, assholes, cops and crap,

And from the after-dinner nap.

 

And now we are in the woods

In highest spirit and good mood.

 

IF YOU DON‘T BELONG THEN DON‘T BE LONG

 

This is a real cul-de-sac:

Gendarme Jean and gendarme Jacques.

And in between is someone she:

Cher cadavre from Place de Clichy.

 

BURLESQUE SHOW FOR FISH IN THE PACIFIC OCEAN

 

I’m not a simple dish!

I’m dancing for the fish!

I’m not just rotting meat!

I’m a showgirl offbeat!

 

Bubbling, bubbling, bubbling brook,

I’m Mary off the hook!

 

I’m not a stupid whore!

I’m not a common bore!

I’m an octopus twat!

I’m a piranha nut!

 

Bubbling, bubbling, bubbling brook,

I’m Mary off the hook!

 

In the oceanic dark

I’m playing with a shark!

And the biggest cashelot

Fucks me everyday a lot!

 

Bubbling, bubbling, bubbling brook,

I’m Mary off the hook!

 

GREAT-GREAT-GREAT-GRANDMOTHER AND HER GRANDCHILDREN

 

When a woman is forty she is a fox.

When a woman is fifty she’s a corpse in a box.

 

When a woman is sixty she is dung.

When a woman is seventy she is a skunk.

 

But when a woman is eighty she is a witch,

She knows everything and she can teach.

 

Listen, grandchildren, listen to the whore:

This is the opening of the ancient door!

 

Listen, grandchildren, listen to the bitch:

She can make you different, she can make you switch!

 

DANAE

 

Danae was slim-legged, slim-hipped

Silver-haired and expressive-lipped,

 

Vicious,

Capricious!

 

Delicious,

Malicious!

 

Oh, how she loved cock-flesh,

Gold coins, and bags of cash!

 

Oh, how she loved fat pricks,

And little libidinal tricks!

 

And she had wrecked more homes

Than all enemies of Sherlock Holmes …

 

But when she became a granny

Nobody cared … Very funny!

 

Le Dejeuner Sur L’Herbe

 

Some love is fire; some love is rust,

But the fiercest, cleanest love is lust.

 

It is good to fuck, it is good to lick

It is good to have a wet cunt and an erected dick.

 

They lay on the grass and the sun was hot:

These guys enjoyed the situation a lot.

 

Their faces were tense, their moves deranged,

It looked like they were taking on each other revenge.

 

But in fact it was simple and plain sex:

Trembling arms encircled swollen necks,

 

Blurred faces came together: locked.

Red hungry lips, closed eyes: rocked.

 

There were cries and whispers and little farts …

(All this is part of the amorous arts.)

 

And from time to time there was a spasm:

Doctors usually call it “orgasm”.

 

ZYGIELLA AND HER DEAD HILLARY

 

Look at Zygiella: she is obscene.

Her vagina is red and her eyes are green.

 

Her mouth is cruel and really bad:

A scar that has recently opened and bled.

 

She got incredibly smooth long hair …

Her navel makes a strange dark flare.

 

Once she was a stewardess, once a countess …

But her real obsession was always excess.

 

Once she rode in a Rolls-Royce, once on a horse …

Actually she was twenty times divorced.

 

And what about Hillary? He is dead.

He was Zygiella’s latest favourite pet.

 

REAL BAD GIRLS

 

Bad girls say: “When we are bad we are better.

And when we are real bad we are getting wetter.

 

Our legs were built to drive men mad.

For their wives we are a deadly threat.

 

We never inquired

Of the men we desired

 

About their social status or wealth.

We were only concerned about their health:

 

Can they have a hard-on

For an hour long.

 

Ha-ha-ha! So now you know

Real bad girls, as they go.

 

Fuck you, jerks! We are glorious

And very uproarious!”

 

OPHELIA

 

Ophelia, where are you floating tonight?

Nobody kisses you, nobody holds you tight.

 

Unlucky girl, abandoned by a crazy prince,

Did you ever have pleasures, let alone fucking sins?

 

You offered him your heart throbbing on a platter:

He once bid it, but it did not matter.

 

Then despair took hold of you without lace,

And you vanished in the water without a god-damned trace.

 

Ciao, little Ophelia, au revoir, good-bye.

For this shitty world you were too tender and shy.

 

SHOW WITH MANY HEADS

 

My name is Pat.

I have a flat.

I had a dad.

My cunt is spread.

 

The English language is really cool.

Rupert Murdoch is a fucking mogul.

 

My name is Kate.

I hate my dad.

My flat is bad.

My cunt is red.

 

The English language is really rich.

Salman Rushdie is the son of a bitch.

 

My name is Bet.

I lost my head.

I lost my flat.

My cunt is wet.

 

The English language is really sweet.

Queen Elizabeth is piece of dead meat.

 

My name is Brat.

My butt is fat.

My chest is flat.

I’m very glad.

 

The English language is simply the best:

The first day a guest, the third day a pest.

 

WOMAN SLEEPING IN HER NEW KITCHEN

 

Sometimes a kitchen

Is like a religion

With spirits and gods,

And very strange odds.

 

Stay away from the kitchen

Like a worm from a pigeon

And keep these gods

Inside your pots.

 

FAR OUT ISN‘T FAR ENOUGH

 

Look: we are lying in the buff.

Piff-paff, piff-paff.

We chicks are really hot stuff.

Riff-raff, riff-raff.

 

Oh dear fellows, let’s make love!

Cuff-cuff, cuff-cuff.

Far out isn’t far enough.

And no bluff!

 

SYBILLE AND ELIZABETH

 

Playing with each other’s shit –

It is joyful, isn’t it?

You can try it by yourself

If you do not lose your nerve!

 

THE MAGIC APPEARANCE OF BEAUTIFUL ALADINA

 

Look at me: I’m Aladina!

I’m not a ballerina!

I’m an almighty jinna!

I will always be your queena!

 

Join my orgy, orgy, orgy!

I’m longing for theurgy!

 

Hey, I stink like a hyena!

I am smooth like a delphina!

I’m Mekka and Medina

And a heavenly regina!

 

Join my orgy, orgy, orgy!

I’m longing for theurgy!

 

Come and look at my vagina!

She is sweet like Indochina!

She is nice like Semolina!

She is just Pallas Athena!

 

Join my orgy, orgy, orgy!

I’m longing for theurgy!

 

THE SHOWGIRL AND THE SPECTATORS’ HEADS

 

Her stage name was Mae.

She was slender, naked and gay.

 

To everymen’s taste

She was simply the best.

 

And this night Mae surpassed herself:

She danced like a flying elf.

 

She was radiant, fast and strong.

The throng just tried to get along.

 

They shouted: “Mae, you’re looking swell!”

She replied with laughter: “I’m slick as hell!”

 

And they cried like babies: “Oh, Mae!”

And she answered them: ”Hey! Hey!”

 

In the end little Mae has had it:

She had them all beheaded.

 

JULIA

 

Who was Julia? A saint or a whore?

Why did men stand in a queue for her?

Was she a movie-star? Or an alien guest?

Was she the worst creature on earth or the best?

 

Was she a meat-cake or a paper-doll?

Was she a goddess or a working girl?

Why did men worship her in their sleep?

Was she a beauty? Was she an ugly creep?

 

Nothing is known about her.

All documents are lost, burnt or torn.

This picture of her is all there is.

But may be it’s not Julia, may be it’s Luise …

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Просмотров: 6 691

Комментарии